ПРЕДИСЛОВИЕ



Кто такая эта загадочная Афина, "ведьма с улицы Портабелло"?


Дочь цыганки и неизвестного англичанина, воспитанная в ари­стократической ливанской семье?

Путешественница-авантюристка с малолетним сыном на руках?


Наставница? Жрица "Великой Матери"? Или сама Великая Бо­гиня?


В "Ведьме с Портобелло" вы найдете все то, что привлекает вас в книгах любимого автора - и увлекательнейший сюжет, и загадку, которая разрешится только в самом конце произведения; и женские архетипы, и четкие описания духовных практик и упражнений, и, разумеется, просто сформулированные, но удивительно точные и глубокие философские мысли.


Для кого эта книга? Для женщин, которые хотели бы лучше по­нять себя. А также для всех, кто хотел бы лучше понимать женщин.

Пауло КОЭЛЬО

ВЕДЬМА С ПОРТОБЕЛЛО




Посвящается S.F.X. который,подобно солнцу, одаривал наспри своем появлении светом и теплом; примеру для тех, кто мыслит ширесвоих горизонтов.



Пресвятая Дева, без греха зачавшая, моли Бога о нас, да не постыдимся в уповании на Тебя.




Никто, зажегши свечу, не ставит ее в сокровенном месте, ни под сосудом, но на подсвечнике, чтобы входящие видели свет.

    Евангелие от Луки 11: 33



Прежде чем эти свидетель­ства, покинув мой письменный стоп, последуют судьбе, которую я для них избрал, мне хотелось использовать их как основание для традиционной, тщательно прора­ботанной биографии, где излагается абсолютно реаль­ная история.

В надежде, что это мне поможет, я стал читать биографии разных людей, но в результате осознал: точ­ка зрения биографа оказывает сильнейшее воздействие на результат его исследований. И поскольку я намере­вался не донести до читателя собственное мнение, а показать историю "ведьмы с Портобелло" глазами действующих лиц, то в конце концов забросил перво­начальную идею книги, сочтя, что лучше будет просто записать все, что рассказали мне очевидцы.






Хирон Райан, 44 года, журналист


Никто не зажигает свечу, чтобы таить ее за дверью, ибо свет затем и существует, чтобы светить, открывать людям глаза, показывать, ка­кие вокруг чудеса.

Никто не приносит в жертву свое величайшее со­кровище, имя которому - любовь.

Никто не вверяет свои мечты в руки тех, кто спосо­бен их уничтожить.

Только Афина.

Через много лет после того, как она умерла, прежняя ее наставница попросила меня съездить с нею вместе в шотландский город Престопанс. Там в соответствии с феодальным законом - месяц спустя его признают утра­тившим силу - была объявлена амнистия восьмидесяти одному человеку (а равно их котам и кошкам), казнен­ным по обвинению в колдовстве с XVI по XVII век.

Официальный представитель баронов Престон-грейндж и Долфинстоун заявил, что "преступление большинства не было доказано, и суды выносили смерт­ные приговоры, беря на веру показания свидетелей об­винения, уверявших, будто ощущают присутствие злых духов".

Не стоит, конечно, ворошить былое и поминать ужа­сы инквизиции с ее пыточными камерами и кострами, которые разожжены были ненавистью и местью. Но по дороге Эдда несколько раз повторила, что есть в по­миловании нечто такое, чего она принять не в силах: городские власти и 14-й барон Престонгрейнджский и Долфинстоунский, изволите ли видеть, "простили" зверски убитых людей.

- На дворе - XXI век, а наследники и потомки на­стоящих преступников, на совести которых гибель ни в чем не повинных жертв, считают себя вправе "про­щать" их. Ну да ты сам знаешь, Хирон.

Да уж, мне ли не знать… Набирает силу новая охо­та на ведьм, но на этот раз действовать предпочитают не раскаленным железом, а насмешкой и глумлением.

Каждый, кто, случайно открыв в себе дар, осмеливает­ся упомянуть о нем, сталкивается с недоверием. А муж, жена, отец, сын этого человек, вместо того чтобы гор­диться им, обычно запрещают ему говорить о своей та­инственной способности, потому что боятся травли.

Раньше, до знакомства с Афиной, я полагал, что все это - не более чем бесчестный способ извлечь выгоду из отчаянья, столь присущего человеческому существу. От­правившись в Трансильванию снимать документальный фильм о вампирах, я намеревался показать, как легко об­мануть людей, ибо суеверия, сколь бы нелепы ни были они, глубоко укоренились в душе человеческой и используют­ся бессовестными манипуляторами. Когда я осматривал замок Дракулы, восстановленный лишь для того, чтобы туристам казалось, будто они находятся в некоем особом месте, мне устроили встречу с одним правительственным чиновником, который намекнул, что, если фильм покажут по Би-би-си, я получу, как он выразился, "значительный" подарок. В глазах этого клерка я способствовал распро­странению мифа, я подчеркивал его непреходящую цен­ность и, стало быть, вправе был рассчитывать на щедрую награду. По словам гида, количество туристов возрастает из года в год, и полезно любое упоминание об этих ме­стах - пусть даже одни твердят, что замок - это декора­ция, а другие - что Влад Дракула был историческим пер­сонажем, не имеющим ни малейшего отношения к мифу, а третьи - что все это вообще родилось в больном во­ображении некоего ирландца (Брэма Стокера. - Прим. ред.), никогда в жизни не бывавшего здесь.

И в этот самый миг я отчетливо понял, что, как бы строго ни отбирал я факты и ни ратовал за правду, все равно невольно буду способствовать упрочению лжи; и даже если цель моего фильма - лишить это место оре­ола легенды, люди по-прежнему будут упрямо верить тому, во что хотят верить. И прав этот гид: по сути, я делаю рекламу. И тогда я отказался от проекта, хотя уже успел вложить в него немалые деньги.

Однако поездка в Трансильванию, скажу без пре­увеличения, перевернула мою жизнь - там я встретил Афину, разыскивавшую мать. Судьба, столь же непред­сказуемая, сколь и неумолимая, свела нас лицом к лицу в весьма непрезентабельном холле второразрядного отеля. Я присутствовал при ее первом разговоре с Дейдрой - или Эддой, как она любит себя называть. Я, словно бы со стороны, наблюдал, как мой разум вел с сердцем заранее обреченную на поражение борьбу ради того, чтобы не дать мне увлечься женщиной, которая не принадлежала к моему миру. Я рукоплескал, когда сердце выиграло эту схватку, после чего мне не осталось ничего иного, как сдаться и предаться охватившей меня страсти.

И благодаря этой страсти я увидел обряды и риту­алы, о которых до сей поры даже не подозревал, при­сутствовал при двух материализациях, самолично на­блюдал, как впадают в транс. Считая, что любовь застит мне глаза, я сомневался в истинности происходящего, но вместо того, чтобы вогнать меня в столбняк, сковать и обездвижить, сомнения гнали меня к тем океанам, чье существование я прежде не мог даже допустить. Именно эта сила приходила мне на выручку в трудные минуты, помогала противостоять цинизму других журналистов и писать об Афине и ее работе. А теперь, хотя Афины уже нет, любовь все еще жива, и сила ее остается прежней. Но всей душой я мечтаю только об одном - забыть то, что увидел и чему научился. Ибо в том мире я мог плыть, лишь держась за руку Афины.

Это были ее сады, ее реки, ее горы. Теперь ее нет, и я остро нуждаюсь в том, чтобы все как можно скорей стало таким, как раньше; я всерьез займусь внешней по­литикой Великобритании, проблемами уличного дви­жения, нерациональным использованием взимаемых с граждан налогов. Я хочу вновь увериться в том, что мир магии - не более чем умело придуманный и хорошо подготовленный трюк. Что люди склонны к суевериям. Что явления, которые не могут быть объяснены наукой, не имеют права на существование.

В ту пору, когда начались большие неприятности из-за ритуалов на Портобелло-роуд, мы часто спорили о том, как ей следует вести себя, но сейчас я рад, что она никогда не слушала меня. Когда теряешь дорогого тебе человека, утешением в этой трагедии способна послу­жить лишь зыбкая, но столь необходимая надежда на то, что, может быть, - все к лучшему.

И я засыпаю и просыпаюсь с этой уверенностью: хо­рошо, что Афина ушла прежде, чем спустилась в преис­поднюю этого мира. С того времени как события стали выстраиваться в историю, которая могла бы называться "Ведьма с Портобелло", она бы уж никогда не сумела обрести душевный мир. И остаток своей жизни наблю­дала бы за мучительным столкновением своих сокро­венных мечтаний с нашей общей действительностью. Зная ее натуру, не сомневаюсь, что она боролась бы до конца, тратя свою веселую силу на попытки доказать то, во что никто, никогда, ни за что бы не поверил.

И не исключено, что она искала смерти, как по­терпевший кораблекрушение ищет островок в океане. И, вероятно, подолгу стояла глухой ночной порой на станциях метро, ожидая нападения - а его так и не последовало. И бродила в самых опасных кварталах Лондона, подставляясь под нож убийцы - а он так и не появился. Она пыталась навлечь на себя ярость силь­ных - но тщетно.

Но однажды все же преуспела в своем намерении - и была зверски убита. Но, в конце концов, скольким из нас не довелось увидеть, как то, что составляет важ­нейшую часть нашей жизни, исчезает, улетучивается с каждой прожитой минутой? Я имею в виду не только нас, людей, но и наши идеи и мечты. Можно сопро­тивляться день, неделю, несколько лет, но в итоге мы все равно обречены на потерю. Плоть остается жива, а душа рано или поздно получит смертельный удар. Да, это идеальное преступление, ибо мы никогда не узнаем, кто убил радость нашего бытия, по каким мотивам, и где скрывается виновный.

А они, эти виновные, не открывающие своих имен, сознают ли они, что делают? Пожалуй, что нет, ибо и они тоже становятся жертвами ими же творимой дей­ствительности, и не важно, подавлены ли они или дерз­ки, бессильны или могущественны.

Они не понимают и никогда не поймут мир Афины. Да это ведь только так говорится - "мир Афины". При­ходится признать, что она оказалась здесь проездом, словно по чьему-то одолжению, и так, будто жила в роскошном дворце, ела диковинные яства, но при этом сознавала: это всего лишь праздник, дворец - чужой, и не на ее деньги куплены эта изысканная снедь, и придет час - погаснут огни, хозяева лягут спать, слуги разой­дутся по своим комнатам, двери закроются, а мы сно­ва окажемся на улице, ожидая, когда такси или автобус вернет нас в наше убогое повседневье.

Я возвращаюсь. Верней сказать - какая-то часть меня возвращается в тот мир, где значение имеет лишь то, что мы видим, осязаем и можем объяснить. Я снова хочу получать штрафы за превышение скорости, стоять в очереди к окошку банка, хочу жаловаться на вечную нехватку времени, смотреть фильмы ужасов и гонки "Формулы-1". Вот она - вселенная, с которой сужде­но мне сосуществовать до конца дней моих: я женюсь, у меня будут дети, и прошлое отодвинется в дальнюю даль, станет полузабытым воспоминанием, чтобы в конце заставить меня спрашивать: как мог я быть таким слепцом, как мог я быть таким наивным?

А еще я знаю, что, когда придет ночь, другая часть моего существа отправится блуждать в пространстве, вступая в контакт с вещами не менее реальными, чем пачка сигарет или стакан джина передо мной. Моя душа будет танцевать с душой Афины, я пребуду с нею во сне, а проснувшись в холодном поту, пойду на кухню выпить воды и пойму: чтобы вступать в схватку с при­зраками, надо использовать вещи, которые не являются частью действительности. И тогда, последовав совету деда, я положу открытую бритву на прикроватный сто­лик - будет чем перерезать продолжение сна.

На следующий день взгляну на бритву не без раска­янья. Но делать нечего: надо снова привыкать к этому миру, а иначе я потеряю рассудок.




Андреа Мак-Кейн, 32 года актриса


Никто никем не может манипулировать. Оба сознают, что делают, даже если потом один из них будет жаловаться, что его исполь­зовали".

Так говорила Афина - но действовала противопо­ложным образом, ибо без зазрения совести использо­вала меня и мною манипулировала, не обращая ни ма­лейшего внимания на мои чувства. Дело становилось еще серьезней, когда мы заговаривали о магии - ведь Афина была моей наставницей, призванной передать священные тайны и пробудить к жизни неведомые силы, дремлющие в каждом из нас. А когда отплываешь в это море, слепо доверяешь своему вожатому, полагая, что он знает больше.

Так вот, смею вас уверить - не знает! Ни Афина, ни Эдда, ни люди, с которыми я познакомилась благодаря им. Она уверяла меня, что, когда учит других, учится сама, и, хотя поначалу я отказывалась этому верить, позднее мне пришлось убедиться, что так оно и есть и что это - один из многочисленных ее способов заста­вить нас ослабить бдительность и поддаться ее чарам.

Люди, ведущие духовный поиск, размышлениям не предаются - они хотят результатов. Хотят чувствовать свое могущество, хотят выделиться из безликого, безы­мянного множества. Хотят быть особенными. Афина чудовищно играла чувствами других людей.

Мне кажется, что в прошлом она питала безмерное восхищение к святой Терезе {Святая Тереза младенца Иисуса (1873-1897). Монахиня-кармелитка из обители в Лизье. До пострижения - Тереза Мартен. Канонизиро­вана в 1925 году. - Прим. перев.). Католическая религия меня не интересует, но, сколько я знаю, кармелитка из Лизье получила нечто вроде мистического и физического причастия от Бога. Афина однажды заметила, что хотела бы, чтобы ее судьба была похожа на судьбу праведницы. Однако в этом случае ей следовало бы уйти в монастырь, посвятить свою жизнь созерцанию или помощи бедным. Что ж, так она принесла бы гораздо больше пользы миру и представляла бы куда меньше опасности для нас - для тех, кого музыкой и обрядами вводила в особое - по­добное интоксикации - состояние, позволявшее встре­титься с самым лучшим, но и с самым скверным из того, что таится в душе каждого из нас.

Я разыскала ее, желая найти смысл своей жизни, - хоть и скрыла это в нашу первую встречу. Мне следова­ло с самого начала понять, что Афину это не слишком занимало, - она хотела жить, танцевать, заниматься любовью, путешествовать, собирать вокруг себя людей, чтобы демонстрировать им свои дарования и мудрость. Хотела дразнить соседей, хотела наслаждаться всем, что есть в нас приземленно-мирского, причем так, чтобы на этот ее поиск всегда падал некий отблеск духовности.

Встречались ли мы для магических ритуалов или просто шли в бар, я постоянно чувствовала над собой ее власть, проявлявшуюся столь мощно, что ее, каза­лось, можно было ощутить физически. Сначала меня это завораживало и я хотела во всем быть похожей на Афину. Но однажды, когда мы с ней сидели в каком-то баре, она завела речь о "Третьем Ритуале", затрагиваю­щем сексуальность. И сделала это при моем возлюблен­ном. Предлог был - обучить меня. А истинная цель - обольстить человека, которого я любила.

Ну и, разумеется, ей это в конце концов удалось.

Не стоит дурно говорить о людях, перешедших из этого мира в мир астральный. Афина не обязана была давать мне отчет - она отвечала только перед теми си­лами, которые направляла не на преумножение добра в человечестве и не на свое духовное совершенствование, но на извлечение выгоды для самой себя.

И хуже всего было то, что наши совместные начи­нания могли бы привести к успеху, если бы не ее неодо­лимое стремление выставлять себя напоказ - нечто вроде духовного эксгибиционизма. Если бы она всего лишь вела себя скромней и незаметней, сегодня мы вместе исполняли бы предназначение, к которому были призваны. Но нет - она не умела держать себя в узде, и считала себя хранительницей истины, и была убежде­на, что одолеет все препоны, используя только свой дар обольщения.

Что же в итоге? В итоге я осталась одна. Но бросить на полпути начатую работу не могу - я должна идти до конца, хотя иногда остро ощущаю свою слабость и почти всегда нахожусь в унынии и упадке.

Меня не удивляет, что ее жизнь кончилась так, как она кончилась: Афина постоянно заигрывала с опаснос­тью. Говорят, будто у интровертов жизнь складывается счастливее, нежели у экстравертов, которым приходит­ся компенсировать это, показывая всем и самим себе, что всем довольны, что веселы и радостны и что жизнь им улыбается. Не знаю, как с другими, но в отношении Афины это наблюдение абсолютно верно.

Афина была уверена в своей харизме и причиняла страдания всем, кто ее любил.

В том числе и мне.




Дейдра О'Нил, 37 лет, врач, известна также как Эдда


Если мужчина, которого мы, в сущности, едва знаем, позвонит нам, скажет несколь­ко слов, не говоря ничего особенного, ни на что не наме­кая, но именно таким образом оказывая нам внимание, столь редко получаемое нами, то мы вполне способны влюбиться в него и в ту же ночь оказаться с ним в по­стели. Да, мы таковы, и ничего тут такого нет: в природе женщины - легко раскрываться навстречу любви.

Именно такая любовь в 19 лет открыла меня на­встречу Матери. Афина была в том же возрасте, когда впервые вошла в транс. Но, кроме этого совпадения, ничего общего между нами не было.

Во всем остальном - и прежде всего в том, как об­ращались с другими людьми, - мы были абсолютной противоположностью друг другу. В качестве ее на­ставницы я из кожи вон лезла, чтобы организовать ее внутренние поиски и направить их в нужную сторону. В качестве ее подруги - не уверена, впрочем, что она питала ко мне те же чувства, - я силилась, как могла, объяснить ей, что мир еще не готов к тем изменени­ям, которые она желала вызвать. Помню, что не спала несколько ночей, пока не приняла решение: пусть она действует совершенно свободно, руководствуясь лишь велением сердца.

Главная ее, как принято ныне выражаться, пробле­ма заключалась в том, что она была женщиной из XXII века, а жила в XXI - и позволяла всем увидеть это не­соответствие. Она расплачивалась за это? Да, разуме­ется. Но цена была бы во стократ большей, сумей она обуздывать свой избыток энергии, вводить в берега по­ловодье чувств. Она была бы отравлена душевной го­речью, она терзалась бы от разочарования, она вечно думала бы о том, "что люди скажут", она твердила бы "дай мне сначала решить эти задачи, а уж потом я буду следовать своей мечте", она постоянно сетовала бы, что "нет подходящих условий".

Каждый ищет совершенного наставника, и случа­ется, что божественную мудрость изрекают устами смертных людей - понять и принять это бывает очень трудно. Так же трудно, как провести грань между учи­телем и учением, между обрядом и экстазом, между символом как таковым - и тем, кто всего лишь несет его. Традиция связана с силами жизни, а не с людьми, передающими их. Мы - немощны и потому просим Мать послать нам проводников и вожатых, тогда как она дает нам всего лишь дорожные знаки, которым над­лежит следовать.

И горе тем, кто ищет пастырей, а не алчет свобо­ды! Встреча с высшей энергией доступна каждому, но всегда будет ускользать от тех, кто свою ответственность переносит на других. На этой земле наше время - священно, и нужно праздновать каждое его мгновение.

Мы напрочь позабыли, как это важно, - ведь даже религиозные праздники превратились всего лишь в по­вод отправиться на пляж, или в парк, или на лыжную прогулку. Нет больше ритуалов. Невозможно стало пре­вращать обыденные действия в священные таинства. Мы готовим пищу, сетуя на трату времени, а могли бы претворять в еду любовь. Мы работаем, считая это бо­жьим проклятием, а могли бы использовать наши даро­вания для того, чтобы доставлять себе удовольствие и распространять энергию Матери.

Сокровища, которые мы храним в глубине души, Афина умела выносить на поверхность, не понимая, что люди пока еще не готовы принять ее могущество.

Мы, женщины, когда ищем смысл жизни или дорогу познания, причисляем себя к одному из четырех клас­сических архетипов.

Дева (я оставляю сексуальность за скобками) ищет себя в абсолютной независимости, и все, что она по­стигла, рождается лишь ее способностью в одиночку отвечать на брошенные ей вызовы.

Мученица познает самое себя, проходя через боль, через страдание и самоотречение.

В безграничной любви, в умении отдавать, ничего не прося взамен, обретает истинный смысл своего бытия Святая.

И наконец, Ведьма оправдывает свое существова­ние поисками самого полного, ничем не скованного на­слаждения.

Афина сочетала в себе все четыре типа - тогда как все мы принуждены избирать что-то одно.

Ну конечно, мы можем оправдать ее поведение тем, что каждый, входя в состояние транса или в экс­таз, теряет контакт с действительностью. Но ведь это ложь: мир физический и мир духовный - одно и то же. В каждой пылинке мы умеем различать лик Бога, что не мешает нам убирать его с помощью влажной губки. Но Божественное не исчезает - оно лишь превращается в чистую поверхность.

Афине следовало быть поосторожней. Размышляя о жизни и смерти моей ученицы, я поняла, что должна не­много изменить и свой собственный "образ действия".




Лейла Зейнаб, 64 года, нумеролог


Афина? Какое интересное имя! Погодите… сейчас гляну… Так, ее максимальное число - девять. Оптимистка, общительна, уживчива, способна выделиться в любой толпе. Люди сближаются с ней в поисках понимания, сочувствия, великодушия, и ей именно поэтому следует быть настороже, ибо эта популярность может ударить ей в голову, и в итоге по­тери окажутся значительней выигрыша. Еще ей надо держать язык за зубами, потому что она склонна гово­рить больше, чем велит здравый смысл.

Минимальное ее число - одиннадцать. Думаю, она претендует на лидерство. Ее интересует мистика - и через нее она пытается внести гармонию в отношения с теми, кто ее окружает.

Но это входит в конфликт с числом девять, склады­вающимся из дня, месяца и года ее рождения, сведен­ных к одной цифре. Она всегда будет склонна к зависти и печали; сосредоточенная на себе, она принимает ре­шения под воздействием настроения. Надо соблюдать осторожность со следующими негативными проявле­ниями присущего ей характера - чрезмерным тще­славием, нетерпимостью, злоупотреблением своей влас­тью, склонностью к известной экстравагантности.

И по причине этого противоречия я полагаю, что ей стоило бы избрать сферу деятельности, где можно будет избежать эмоционального контакта с людьми. Пусть попробует себя в информатике или в любой иной об­ласти, связанной с наукой или техникой.

Умерла, вы сказали? Простите. Но чем же все-таки она занималась?


* * *

Но чем же все-таки она занималась? Всем понемнож­ку, и если бы надо было определить это кратко, то я бы сказал так: Афина была жрицей, которой ясны были силы природы. Можно и иначе сказать: поскольку ей не­чего было терять и нечего ждать от жизни, она шла дальше других, она рисковала больше других, и в конце концов сама превратилась в те силы, которыми желала повелевать.

Она работала в супермаркете, служила в банке, по­том еще где-то, но при этом неизменно оставалась жрицей. Я прожил с нею восемь лет, и за мной долг - надо восстановить память о ней и неповторимые осо­бенности ее личности.

Трудней всего при сборе свидетельств было убедить людей, чтобы позволили мне пользоваться их подлин­ными именами. Одни говорили, что не желают быть замешанными в подобную историю, другие пытались скрыть свои мнения и чувства. Я объяснял, что истин­ное мое намерение - сделать так, чтобы все вовлечен­ные лучше поняли Афину, а в анонимные свидетельства никто не поверит.

Поскольку каждый из опрошенных полагал, будто об­ладает единственной и окончательной версией любого, пусть даже совсем незначительного эпизода, то в конце концов все согласились. Сопоставляя эти записи, я при­шел к выводу, что абсолютной истины не существует и правдивость эпизода зависит от того, насколько про­ницателен рассказчик. И нет лучше способа постичь самого себя, чем попытаться узнать, как смотрят на тебя другие.

Это вовсе не значит, будто мы будем делать то, чего от нас ждут, но, по крайней мере, лучше поймем себя. Это мой долг перед Афиной. Я обязан по крупицам восстановить ее историю. Воссоздать ее миф.




Самира Р. Халиль, 57 лет, домохозяйка, мать Афины


Пожалуйста, не называйте ее Афиной! Ее имя - Шерин. Шерин Халиль, моя люби­мая дочь, мое желанное дитя, которое мы с мужем так желали бы произвести на свет!

Но жизнь распорядилась иначе - когда судьба ода­ривает слишком щедро, всегда найдется колодец, в ко­тором потонут наши мечты.

Мы жили в Бейруте в ту пору, когда все считали его самым красивым городом на Ближнем Востоке. Мой муж был преуспевающим промышленником, мы поже­нились по любви, ежегодно проводили отпуск в Европе, у нас был обширный круг друзей, и нас приглашали на все мало-мальски значительные светские мероприятия, а однажды, представьте, мы принимали у себя самого президента Соединенных Штатов. Те три дня я никогда не забуду - в первые двое суток каждую пядь нашего дома обследовали агенты секретной службы (они к тому времени уже месяц как обосновались в нашем кварта­ле: занимали стратегически выгодные позиции, снима­ли квартиры, вели наблюдение под видом нищих или влюбленных). А третий день - вернее, два часа - был праздником. Отчетливо помню зависть в глазах наших друзей и то, как я радовалась, что могу сфотографиро­ваться с самым могущественным человеком планеты.

У нас было все, кроме детей, о которых мы так страстно мечтали. И, стало быть, не было ничего.

Мы испробовали все на свете: давали обеты, совер­шали паломничества в места, считавшиеся чудотвор­ными, консультировались с врачами, ходили по знаха­рям, принимали патентованные лекарства и всякого рода целебные снадобья. Дважды мне делали искус­ственное осеменение. Оба раза случился выкидыш, а на второй мне пришлось еще и удалить левый яичник. После этого ни один врач не соглашался пойти на по­добный риск.

И тогда кто-то из многочисленных друзей, знавших о нашей беде, предложил единственно возможный вы­ход - усыновить ребенка. Еще сказал, что у него есть связи в Румынии, что позволит ускорить дело.

Месяц спустя мы полетели в Бухарест: наш друг вел какие-то важные переговоры с диктатором - я забыла, как его звали (Николае Чаушеску. - Прим. ред.), - кото­рый тогда правил страной, так что нам удалось избежать всякой бюрократической волокиты и беспрепятственно оказаться в трансильванском городе Сибиу, где и находил­ся детский дом. Там нас ждали с кофе, сигаретами, мине­ральной водой и стопкой уже подписанных документов. Оставалось лишь выбрать ребенка.

И нас провели в очень холодную комнату, где сто­яли детские кроватки. Я пыталась понять, как матери могли оставить своих детей, и первым моим побужде­нием было взять их всех, всех до единого, увезти в нашу страну, где много солнца и свободы. Но я тут же поняла, что это - безумная идея. И мы стали бродить между колыбелями, слушая, как хором заливаются лежащие в них младенцы. Важность решения, которое мы должны были принять, внушала нам ужас.

За целый час мы с мужем не обменялись ни единым словом. Выходили в приемную, курили, пили кофе - и возвращались. Так повторялось несколько раз. За­метив, что сотрудница, занимавшаяся нами, проявляет признаки нетерпения, и поняв, что решать надо сейчас же, сию минуту, я повиновалась инстинкту, который осмелюсь назвать материнским, и, словно бы найдя свое дитя, в этом воплощении выношенное и рожден­ное другой женщиной, указала на колыбельку, где ле­жала девочка.

И та самая сотрудница, что явно начинала терять терпение, предложила нам подумать еще. Но я уже сде­лала выбор.

Смирившись, она осторожно, стараясь не задеть моих чувств (она знала, что у нас - высокие связи в ру­мынском правительстве), шепнула на ухо так, чтобы не слышал мой муж:

- Добра не будет. Это - дочь цыганки.

Я ответила, что культура в генах не заложена и что трехмесячная девочка станет нашей с мужем дочерью и мы воспитаем ее в соответствии с нашими традициями и обычаями. Она будет ходить в ту церковь, куда ходим мы, загорать на пляжах, где любим бывать мы, свои пер­вые книжки прочтет по-французски, а когда придет вре­мя - поступит в американскую школу в Бейруте. Я тогда ничего не знала о цыганской культуре, да и сейчас - тоже. Мне было известно лишь, что они кочуют с места на место, редко моются, обманывают людей и носят серь­ги. О них говорят, будто они воруют детей, но ведь здесь произошло как раз обратное: ребенок был брошен - как будто для того, чтобы о нем заботилась я.

Сотрудница еще пыталась разубедить меня, но я уже подписывала бумаги. Когда мы летели в Бейрут, мир, казалось, преобразился. Бог придал моему бытию смысл, и мне было теперь ради чего жить и бороться в этой юдоли слез. Все наши усилия получили теперь оправдание.

Шерин росла умницей и красавицей. Наверно, все родители так говорят о своих детях, но моя дочь и вправду была исключительна. Когда ей было уже лет пять, один из моих братьев сказал мне, что, если она когда-нибудь захочет уехать работать за границу, имя выдаст ее происхождение, а потому лучше назвать ее нейтрально - ну вот хоть Афиной. Тогда я не знала, что это не только название греческой столицы, но и имя бо­гини мудрости. И войны.

Может быть, и мой брат знал это, а кроме того, пре­красно разбирался в том, какие проблемы может сулить в будущем арабское имя: он занимался политикой и хо­тел спасти свою племянницу от тех бед, которые чер­ными тучами, пока заметными только ему одному, уже собирались на горизонте. Самое удивительное - Ше­рин понравилось звучание этого слова. В тот же день она стала называть себя "Афина" - и отговорить ее не удалось никому. Чтобы доставить ей удовольствие, мы согласились, уповая в душе, что увлечение ее скоро пройдет.

Способно ли имя воздействовать на жизнь того, кто носит его? Ибо время шло, имя прижилось, а мы при­выкли к нему.

В двенадцать лет обнаружилось, что она очень ре­лигиозна: ежедневно ходила в церковь, наизусть знала Писание, и это было одновременно и благодатью, и про­клятием. Я опасалась за судьбу своей дочери в мире, с каждым днем все сильнее раздираемом на части религи­озной рознью. В этом возрасте Шерин уже не раз гово­рила нам - так, будто это само собой разумеется, - что у нее есть целый сонм невидимых друзей - ангелов и святых, чьи изображения мы видели в церкви. У всех детей бывают видения, о которых они по достижении определенного возраста перестают даже вспоминать. Они склонны одушевлять своих кукол или плюшевых мишек. Но когда однажды я пришла за Шерин в школу и услышала, что "ей предстала женщина в белом, похожая на Деву Марию", то решила, что уж это - чересчур.

Я, разумеется, верю в ангелов. Верю, что они разго­варивают с маленькими детьми, но если это происходит с подростками, значит, что-то не так. Я знаю несколько случаев, когда пастушкам или крестьянам, уверявшим, что видели женщину в белом, это в конце концов слома­ло жизнь, ибо люди бросались к ним в неистовой жажде чуда, священники впадали в озабоченность, а в дерев­ни стекались тысячи паломников. Бедняги оканчивали свои дни в монастыре. Ну так вот, все это меня очень встревожило: в таком возрасте девочкам полагается интересоваться тонкостями макияжа, красить ногти, смотреть душещипательные сериалы по телевидению. А тут что-то не то. И я обратилась к специалисту.

- Напрасно беспокоитесь, - сказал он.

Для врача-педиатра, занимающегося детской психо­логией, невидимые друзья были всего лишь проекцией снов, помогающей ребенку выявить свои желания, вы­сказать чувства. Так что тревожиться не о чем.

- Да, но видение женщины в белых одеждах? - ска­зала я.

На это он ответил, что дело, быть может, в том, что наш с мужем взгляд на мир немного чужд Шерин, наши объяснения не вполне ее устраивают. И предложил по­степенно готовить почву для того, чтобы со временем рассказать ей, что она - наша приемная дочь. По его мнению, самое скверное произойдет, если она сама обо всем догадается - в этом случае она потеряет веру во все и поведение ее может стать непредсказуемым.

С этого дня мы начали разговаривать с дочерью по-иному. Не знаю, остается ли в памяти человека то, что называется "первоначальные впечатления бытия", но мы с мужем, как могли, пытались показать Шерин, что мы ее любили и любим так сильно, что ей нет нужды искать убежища в воображаемом мире. Она должна была понять, что и видимый мир - прекрасен, а папа с мамой уберегут ее от любой опасности. Бейрут был красив, пляжи - залиты солнцем, заполнены людьми. Стараясь избегать открытого столкновения с "женщи­ной в белых одеждах", я теперь уделяла дочке больше времени - приглашала домой ее одноклассников и не упускала ни малейшей возможности проявить к ней нежность и ласку.

Это принесло свои плоды. Более того - мой муж ча­сто уезжал по делам, и Шерин скучала по нему. Во имя любви я решила изменить стиль его жизни, и теперь мы больше времени проводили втроем.

Все шло хорошо до той ночи, когда она с плачем вбе­жала ко мне в спальню, твердя, что ей страшно и что она ощущает - ад совсем близко.

Муж в очередной раз был в отъезде, и я сперва подума­ла, что в такое отчаянье девочку привела разлука с ним. Но при чем тут близкое соседство ада? Неужели она услышала об этом в школе или в церкви? И я решила, что наутро от­правлюсь к ее учительнице.

Шерин меж тем продолжала неутешно рыдать. Я подвела ее к окну, показала Средиземное море, освещенное полной луной, блещущие в небе звезды, людей, прогуливающихся по бульвару перед нашими окнами. Попыталась успокоить, но она, дрожа всем телом, плакала все так же горько. Про­возившись с ней впустую полчаса, я стала терять терпение, прикрикнула на нее, велела прекратить, она, дескать, уже не ребенок. Потом я подумала, что это может быть связано с началом месячных, и спросила, не было ли крови. - Много… много крови, - ответила она. Я взяла вату, попросила ее лечь, чтобы можно было полечить ее "рану". Пустяки, думала я, завтра все ей объ­ясню. Но менструации не было. Шерин еще поплакала не­много, но вскоре устала и почти сразу же уснула: А наутро пролилась кровь.

Четверо убитых. Я не придала этому особенного зна­чения - очередной эпизод нескончаемой межплеменной розни, к которой мы, ливанцы, давно привыкли. А Шерин вообще не обратила на это внимания, потому что даже не вспомнила о своем ночном кошмаре.

Но с этой минуты ад стал придвигаться к нам вплот­ную, уже не отдаляясь никогда. В тот же день в отместку за гибель тех четверых был взорван автобус с двадцатью шестью палестинцами. Спустя сутки уже нельзя было хо­дить по улицам - повсюду гремела стрельба. Школы за­крылись. Шерин привезла домой одна из ее учительниц. Мой муж прервал свою командировку и вернулся в Бей­рут. Он обзванивал своих высокопоставленных друзей, однако никто не мог сказать ему что-либо вразумитель­ное - никто уже не контролировал ситуацию. Шерин слышала доносящиеся снаружи выстрелы, слышала, как кричит по телефону мой муж, но - к несказанному мо­ему удивлению - не произносила ни слова. Я говорила, что все это скоро кончится и мы сможем снова ходить на пляж, однако она отводила глаза и просила либо книжку, либо пластинку. Покуда ад все уверенней вступал в свои права, она читала или слушала музыку.

Мне тяжело, поймите. Я больше не хочу думать об этом. Не желаю знать, кто был тогда прав, кто - виноват, не желаю вспоминать об угрозах, которые мы слышали ежедневно. Скажу лишь, что спустя еще несколько меся­цев для того, чтобы перейти улицу, надо было сесть на па­роход, уплыть на Кипр, там пересесть на другой корабль и вернуться на другую сторону.

Почти год мы провели практически взаперти, ожидая, когда ситуация в стране изменится к лучшему, а прави­тельство наведет порядок. Думали, это случится со дня на день. Но однажды утром, слушая пластинку на своем маленьком проигрывателе, Шерин сделала несколько тан­цевальных па и стала твердить: "Все это - надолго… очень надолго".

Я хотела было остановить ее, но муж схватил меня за руку - было видно, что он внимательно прислушивается к ее словам и принимает их всерьез. Я так и не поняла по­чему, и мы даже теперь не обсуждаем эту тему: она - под запретом.

На следующий день муж неожиданно начал готовиться к отъезду из страны, и через две недели мы были уже в Лондоне. Позднее мы узнали, что, хотя точные статистиче­ские данные отсутствуют, за два года гражданской войны (1974 и 1975 гг. - Прим. ред.) погибло около 44 тысяч че­ловек, 180 тысяч были ранены, а еще десятки тысяч оста­лись без крыши над головой. Бои продолжались, потом страну заняли иностранные войска, и ад продолжается по сей день.

"Все это - надолго… очень надолго", - сказала тогда Шерин и, к несчастью, оказалась права.




Лукас Йессен-Петерсен, 32 года, инженер, бывший муж


Ко времени нашей первой встречи Афина уже знала, что ее удочерили. Ей было 19 лет, и однажды она чуть не затеяла драку в университет­ском кафетерии из-за того, что кто-то, решив, будто она - англичанка (у нее были гладкие волосы, светлая кожа, а глаза меняли цвет с зеленоватого на серый), позволил себе пренебрежительно отозваться о Ближнем Востоке.

Шел первый день семестра, и мы еще ничего не знали о своих однокашниках. И вот одна девушка вдруг вскакива­ет, хватает другую за ворот у самого горла и бешено кри­чит ей в лицо:

- Расистка!

Я увидел затравленный взгляд девушки, недоумева­ющие взгляды прочих студентов, не понимающих, что происходит. Я учился на курс старше, а потому мог от­четливо представить себе последствия - вызов в каби­нет ректора, разбирательство, возможное исключение из университета, полицейское расследование и прочее. В проигрыше окажутся все.

- Заткнись! - крикнул я, не успев подумать, что делаю.

Ни с одной из девиц я знаком не был. И вообще не отношу себя ни к миротворцам, ни к спасителям чело­вечества, не говоря уж о том, что ссора между молоды­ми людьми - обычное дело. Но говорю же - мой крик был спонтанной реакцией.

- Прекрати! - добавил я, обращаясь к зачинщице скандала.

Она была красива, как, впрочем, и та, что стала ее жертвой. Она обернулась, глаза ее вспыхнули. И вдруг все мгновенно изменилось. Она улыбнулась - правда, так и не отпустив вторую девушку.

- Ты забыл волшебное слово. Все засмеялись.

- Прекрати, - произнес я. - Пожалуйста.

Она разжала пальцы и двинулась ко мне. Все прово­жали ее глазами.

- С учтивостью у тебя все хорошо. А как с сигаре­тами?

Я протянул ей пачку, и мы вышли во двор. Ярость ее как рукой сняло, и уже через несколько минут она смея­лась, обсуждала со мной капризы погоды, спрашивала, какая поп-группа мне нравится. Я услышал звонок на занятия, но пренебрег тем, чему учился всю жизнь, - умением соблюдать дисциплину. Мы продолжали бол­тать так, словно ничего больше не было и в помине - ни университета, ни недавней стычки в кафетерии, ни ветра, ни солнца - ничего, кроме этой сероглазой девушки, которая говорила о вещах совершенно неинте­ресных и бесполезных, но способных приковать меня к ней до конца жизни.

Через два часа мы обедали вместе. Семь часов спу­стя - сидели в баре, ужинали и пили то, что могли себе позволить. Наши разговоры становились все более глу­бокими, и вскоре я уже знал едва ли не всю ее жизнь, причем ни о чем не расспрашивал: Афина сама расска­зывала о своем детстве и отрочестве. Позже мне стало ясно, что так она ведет себя всегда и со всеми, но в тот день я чувствовал, что меня предпочли и выделили из всех мужчин, сколько ни есть их на свете.

В Лондоне она оказалась в качестве беженки из объ­ятого гражданской войной Ливана. Ее отец, христиа­нин-маронит (марониты - приверженцы одной из вет­вей католицизма. Догматика близка к католической, однако священники не соблюдают целибат. Богослуже­ния проводятся на среднеассирийском языке. - Прим. ред.), был тесно связан с правительственными кругами, но даже под весьма реальной угрозой смерти не хотел эмигрировать до тех пор, пока Афина, случайно под­слушав его телефонный разговор, не решила - пришло время стать взрослой, выполнить свой дочерний долг и защитить тех, кого она любит.

Она исполнила нечто вроде танца, притворилась, что впала в транс (этим искусством она овладела в коллед­же, изучая жития святых), и начала пророчествовать. Не знаю, как удалось девчонке-подростку сделать так, чтобы взрослые приняли решения, основанные на ее словах, но Афина выполнила свою задачу - отец был суеверен и непреложно убежден, что спасает жизнь своей семьи.

Да, в Лондоне они оказались как беженцы, но от­нюдь не как нищие. Ливанская диаспора рассеяна по всему миру, так что отец Афины вскоре нашел средства поправить свои дела, и жизнь наладилась. Афина могла посещать лучшие школы, учиться танцам (это была ее истинная страсть), а потом поступить на архитектур­ный факультет.

И там, в Лондоне, родители однажды повели ее ужи­нать в самый дорогой ресторан и как можно осторож­нее объяснили, что она - не родная их дочь. Афина разыграла удивление, потом расцеловала их и ответила, что ничего не изменится.

Однако для нее это уже не было новостью - какое-то время назад друг семьи в приливе ненависти уже крик­нул ей: "Ты - неблагодарный приемыш! Ты им - не родная! И оттого, наверно, не умеешь себя вести!" Она швырнула в него пепельницей, поранив ему лицо, двое суток проплакала, запершись в своей комнате, а потом приняла это обстоятельство как данность. У друга се­мьи на всю жизнь остался шрам, происхождение кото­рого он объяснить не мог, так что приходилось врать, будто на улице на него напали грабители.

Когда я назначил ей свидание, она прямо и просто заявила мне, что девственна, по воскресеньям ходит в церковь, любовных романов не читает, предпочитая им разнообразную литературу о ситуации на Ближнем Востоке.

И, стало быть, занята. Чрезвычайно занята.

- Принято считать, будто единственная мечта жен­щины - выйти замуж и нарожать детей. А ты, выслушав мою историю, наверное, думаешь, что я очень несчастна.

А эту песню я знаю - многие мужчины уже заводили речь о том, что хотели бы меня "защитить". Только они забывают, что еще со времен античности повелось так, что воины возвращались из походов либо на щите - мертвыми, - либо со щитом и боевыми шрамами. Ну так вот: я нахожусь на поле брани с момента рождения, все еще жива и ни в ком не нуждаюсь для защиты. Помолчав, она добавила:

- Видишь, какая я образованная?

- Вижу. Но вижу также и то, что, когда ты напада­ешь на того, кто слабее тебя, ты и впрямь нуждаешься в защите. Этот случай мог стоить тебе университетского диплома.

- Знаешь, ты прав. Я принимаю твое приглашение. С этого дня мы начали регулярно встречаться, и чем ближе становились, тем отчетливей ощущал я свой собственный свет - ибо Афина раскрывала во мне все самое лучшее. Она терпеть не могла книг по магии или эзотерике, говоря, что все это - от лукавого, а един­ственное спасение - в Иисусе. Но порою высказывала мысли, которые не вполне вписывались в католические догматы:

- Христа окружали нищие, проститутки, мытари, рыбаки. Думаю, что этим он хотел внушить людям - искра Божья есть в душе у каждого и задуть ее нельзя. Когда я успокаиваюсь или, наоборот, чем-то безмерно взбудоражена, то чувствую, как вся Вселенная резони­рует мне в такт и вместе со мной. И тогда мне открыва­ется непознанное - и словно бы сам Господь направляет мои шаги. В такие минуты все становится явным и внятным.

Афина всегда жила в двух параллельных мирах: один она считала истинным, другой был внушен ей через по­средство ее веры.

Проучившись почти целый семестр, она заявила вдруг, что хочет бросить университет.

- Но ты раньше даже не говорила об этом!

- Я и сама с собой не решалась обсуждать эту тему. Но, знаешь, сегодня я была у своей парикмахерши: она работала день и ночь ради того, чтобы ее дочь могла получить диплом социолога. А окончив университет, та никуда не могла устроиться по специальности, пока ее не взяли секретаршей в какую-то фирму, производя­щую цемент. И все равно парикмахерша твердит с гор­достью: "У моей дочери - высшее образование!" Поч­ти у всех друзей моих родителей и у детей друзей моих родителей есть дипломы. Но это вовсе не значит, что им удалось найти работу по душе - наоборот: они по­ступают в университеты и оканчивают их лишь потому, что кто-то, пребывая в плену прежних, давних пред­ставлений о том, как важно иметь высшее образование, сказал им: "Чтобы преуспеть в жизни, надо иметь выс­шее образование". Круг замкнулся, а мир лишился пре­красных садовников, пекарей, каменщиков, писателей, антикваров.

Я попросил ее не рубить сплеча, подумать еще немно­го. В ответ она прочла мне строки Роберта Фроста {Ро­берт Фрост (1874-1963), американский поэт, четыреж­ды лауреат Пулитцеровской премии. Стихотворение "Другая дорога" приводится в переводе В. Топорова):

И если станет жить невмоготу, Я вспомню давний выбор поневоле: Развилка двух дорог - я выбрал ту, Где путников обходишь за версту. Все остальное не играет роли.

На следующий день она не пришла на занятия. При нашей следующей встрече я спросил, чем она намерена заниматься.

- Замуж выйду. Рожу ребеночка.

Я слегка растерялся. Мне было двадцать лет, Афи­не - девятнадцать, и я думал, что еще рано принимать подобные решения.

Однако Афина говорила совершенно серьезно. И я оказался перед выбором: потерять либо то единствен­ное, что занимало все мои мысли и чувства, либо - свою свободу и все, что обещало мне будущее.

И, откровенно говоря, сделать этот выбор труда не составило.




Падре Джанкарло Фонтана, 72 года


Я конечно, очень удивился, когда эти молодые - слишком молодые люди - при­шли в церковь и заявили, что хотят обвенчаться. В тот же день я узнал, что семья Лукаса Йессена-Петерсена, происходящая из мелкопоместного дворянства, кате­горически возражает против этого союза. И не только против самого брака, но и против венчания.

Его отец, основываясь на неоспоримых исторических аргументах, считает, что Библия - на самом деле не одна книга, а свод 66 различных рукописей, ни личность, ни имя авторов которых совершенно неизвестны; что пер­вая часть ее написана на тысячу лет раньше последней, то есть вдвое больше, чем прошло со дня открытия Аме­рики; что ни одно живое существо на планете - от мар­тышки до канарейки - не нуждается в десяти заповедях, чтобы знать, как себя вести. Надо лишь следовать зако­нам природы - и тогда мир пребудет в гармонии.

Разумеется, я читал Библию. Разумеется, я кое-что знаю о ее истории. Но люди, которые ее написали, были всего лишь орудиями Божьей Воли, а Иисус создал не­что еще более прочное, чем десять заповедей, - лю­бовь. Мартышки, птицы и всякая прочая живая тварь повинуются лишь своим инстинктам и следуют зало­женной в них программе. С людьми дело обстоит по­сложнее, ибо люди познали любовь вместе со всеми ее капканами и ловушками.

Ну вот, я опять читаю проповедь, хотя взялся расска­зать вам о своей встрече с Афиной и Лукасом. Покуда я разговаривал с юношей (а мы с ним, кстати, принад­лежим к разным вероисповеданиям и, следовательно, я не обязан хранить тайну исповеди), мне стало известно, что его домашние не только проявляют самый оголте­лый антиклерикализм, но и отчаянно противятся его браку с иностранкой. Тут мне захотелось привести им то место из Священного Писания, где не излагаются ни­какие религиозные доктрины, а звучит всего лишь при­зыв к здравому смыслу:

"Не гнушайся Идумеянином, ибо он брат твой; не гнушайся Египтянином, ибо ты был пришельцем в зем­ле его".

Простите, я снова цитирую Библию. Обещаю, что впредь буду следить за собой. После разговора с Лука­сом я еще не менее двух часов провел с Шерин - или, как она предпочитает, чтобы ее называли, - с Афиной.

Эта девушка всегда меня интересовала. Как только она стала посещать церковь, мне показалось, что у нее буквально на лбу написано желание сделаться святой. Она мне рассказала то, о чем не знал ее возлюбленный: незадолго до начала гражданской войны в Ливане она, подобно святой Терезе из Лизье, тоже видела кровь на улицах. Конечно, это можно списать на трудности пере­ходного возраста, но подобное состояние бывает с каж­дым из нас - весь вопрос в масштабах. Внезапно, на какую-то долю секунды, мы чувствуем, что наша жизнь оправдана, наши грехи - искуплены и прощены, лю­бовь - сильнее всего и способна полностью преобра­зить нас.

Но именно в такие моменты нами овладевает страх. Безраздельно предаться любви - не важно, Божествен­ной или земной - значит отречься от всего, включая наше собственное благополучие и нашу способность принимать решения. Это значит - любить в самом полном смысле слова. А мы, по правде говоря, не хотим спастись тем путем, который выбрал себе Господь ради искупления наших грехов. Нет, мы хотели бы держать под абсолютным контролем каждый шаг, отдавать себе отчет в каждом принимаемом решении и иметь воз­можность самим избирать объект поклонения.

С любовью такое не проходит - она является, все­ляется, устраивается по-хозяйски и начинает диктовать свою волю. Только по-настоящему сильные духом по­зволяют себе увлечься безоглядно. И к числу их при­надлежала Афина.

Целые часы она проводила, глубоко погрузившись в созерцание. У нее были явные способности к музы­ке, говорили, что она прекрасно танцует, но поскольку церковь - неподходящее место для этого, она каждое утро, перед тем как идти в университет, приносила свою гитару и пела Пречистой Деве.

Помню, как впервые услышал ее. Я тогда уже от­служил утреннюю мессу для немногих прихожан, рас­положенных просыпаться зимой спозаранку, как вдруг вспомнил, что забыл забрать деньги из кружки для по­жертвований. Вернулся - и услышал музыку, заста­вившую меня увидеть все в ином свете, будто по мано­вению руки ангела. В одном из приделов храма я увидел девушку лет двадцати: не сводя глаз с образа Богомате­ри Непорочно Зачавшей, она пела гимны, аккомпани­руя себе на гитаре.

Она заметила меня и замолчала, но я кивнул, без­молвно прося ее продолжать. Потом сел на скамью, за­крыл глаза и заслушался.

В этот миг ощущение небесного блаженства осени­ло меня. Словно догадавшись о том, что происходит в моей душе, она стала чередовать гимны с молчанием. В эти мгновения я шептал молитву. Затем музыка воз­обновлялась.

Я отчетливо сознавал, что переживаю нечто неза­бываемое - из разряда тех магических впечатлений, суть которых становится нам ясна лишь после того, как они уходят. Я сидел там, внезапно лишившись прошло­го, позабыв о будущем, растворившись в этом утре, в этой музыке, в нежданной, неурочной молитве. Я чув­ствовал восторг, что был сродни экстазу, и неимовер­ную благодарность за то, что оказался в этом мире и, одолев сопротивление семьи, последовал в свое время зову души. В простом убранстве маленькой часовни в девичьем голосе, в утреннем свете, заливавшем нас, я находил очередное доказательство тому, что величие Господа проявляется в обыденном.

Уже пролиты были потоки слез, и казалось, что про­шла целая вечность, когда девушка замолкла. И лишь тог­да я узнал в ней одну из прихожанок. С того дня мы стали друзьями и, как только представлялся случай, устраивали это поклонение Пречистой Деве молитвой и музыкой.

Но помню, что сильно удивился, услышав о ее наме­рении выйти замуж. Мы были уже достаточно близки, чтобы я мог осведомиться, как, по ее мнению, воспри­мет этот брак семья мужа.

- Плохо воспримет. Очень плохо.

Осторожно подбирая слова, я спросил, не побужда­ют ли ее к замужеству какие-нибудь обстоятельства.

- То есть, не беременна ли я? Нет. Я - девственна.

Тогда я спросил, сообщила ли она о своем намере­нии своим родителям, и услышал: "Да. И реакция была самая неожиданная, мать плакала, отец впал в ярость".

- Приходя сюда славить Приснодеву своей музы­кой, я не думаю о том, что скажут другие. Я всего лишь делюсь с нею своими чувствами. И так было всегда: с тех пор как я себя помню - я чувствую себя сосудом, наполненным Божественной Энергией. Теперь она про­сит меня родить ребенка, чтобы я могла дать ему то, чего не получила от женщины, произведшей меня на свет, - защиту и безопасность.

- На этом свете никто не может чувствовать себя в безопасности, - отвечал я. - У тебя впереди еще дол­гая жизнь, и хватит времени для того, чтобы прояви­лось чудо творения.

Но Афина уже решилась:

- Святая Тереза не противилась настигшей ее болез­ни - наоборот: она увидела в ней знак Славы. Святая Тереза была намного моложе меня, когда решила уйти в монастырь. Ей было всего пятнадцать. Ей отказали в пострижении, но она не смирилась и решила добиться встречи с самим Папой. Можете себе представить, ка­ких усилий это стоило?! Получить аудиенцию у Папы Римского! Тем не менее она достигла своей цели. И та же Слава просит меня о чем-то гораздо более простом и благородном, нежели болезнь. О том, чтобы я стала ма­терью. Если ждать и откладывать, я не смогу стать свое­му ребенку другом и единомышленником, ибо слишком велика будет разница в возрасте.

- Ты не одна такая, - возразил я.

Но Афина продолжала, словно не слыша:

- Я испытываю счастье лишь в те минуты, когда ду­маю, что Господь существует и слышит меня. Этого не­достаточно, чтобы продолжать жить, и все кажется мне бессмысленным. Я притворяюсь веселой и счастливой, я скрываю печаль, чтобы не огорчать тех, кто так любит меня и так волнуется из-за меня. Но недавно я всерьез подумы­вала о самоубийстве. По ночам, перед тем как заснуть, я подолгу разговариваю сама с собой, пытаюсь прогнать эту мысль, потому что уход из жизни будет вопиющей не­благодарностью по отношению ко всем: это - бегство. По утрам я прихожу сюда и говорю с Девой, прошу, чтобы из­бавила меня от демонов, с которыми борюсь ночью. Пока это помогало, но я чувствую, что начинаю слабеть. Я знаю: у меня есть предназначение. Прежде я отказывалась от него, а ныне обязана принять. Это предназначение - стать матерью. Либо я исполню его, либо сойду с ума. Если не смогу увидеть, как растет во мне новая жизнь, - не смогу и принять ту жизнь, что происходит вовне.




Лукас Йессен-Петерсен, бывший муж


Когда родился Виорель, мне исполнилось 22 года. Теперь я уже был не студент, только что женившийся на своей бывшей однокашнице, а взрослый человек, несущий на своих плечах тяжкое бремя ответственности за семью. Мои родители, даже не появившиеся на церемонии бракосочетания, пред­ложили, если я разведусь, высылать определенную сум­му на содержание и воспитание ребенка (переговоры об этом вел отец, а мать только рыдала в трубку, то твердя, что я сошел с ума, то повторяя, что ей так хочется взять на руки внука). Я надеялся, что, когда со временем они поймут мою любовь к Афине и мое решение делить с нею жизнь, это сопротивление ослабеет.

Ничего подобного. И теперь мне было необходимо кормить семью. Я бросил университет, хотя до защи­ты диплома оставалось недолго. И вскоре состоялся телефонный разговор с отцом, который грозил лишить меня наследства, но в том случае, если одумаюсь, обе­щал мне, как он выразился, "временную финансовую помощь". Юношеский романтизм требует от нас ради­кальных поступков, и я отказался, заявив, что справ­люсь со своими проблемами сам.

До рождения сына Афина старалась помочь мне лучше понимать себя самого. И происходило это не бла­годаря сексу - очень робкому, надо признаться, - но через посредство музыки.

Музыка - сверстница рода человеческого, объяс­няли мне потом. Наши далекие предки передвигались с места на место налегке, но, как установила современная археология, кроме самого необходимого скарба обяза­тельно брали с собой и музыкальный инструмент - чаще всего барабан. Музыка ведь не только умиротво­ряет, или развлекает, или услаждает наш слух - нет, это еще и идеология. Скажи мне, какую музыку ты слуша­ешь, и я скажу тебе, кто ты.

Наблюдая за тем, как танцевала Афина во время своей беременности, слушая, как она играет на гитаре, чтобы ребенок, которого она носит, был спокоен и знал, что его любят, я начал понимать, что ее мировоззрение сильно влияет и на мою жизнь. Когда новорожденно­го Виореля принесли домой, мы прежде всего дали ему послушать адажио Альбинони. Когда у нас случались ссоры, именно сила музыки - хоть я так никогда и не смог установить никакой логической связи между тем и другим - выводила нас из трудных положений.

Впрочем, вся эта романтика денег заработать не по­могала. Я ни на чем играть не умел и не смог бы даже устроиться в какой-нибудь бар развлекать клиентов, а потому в конце концов нашел себе место расчетчика в одной строительной фирме. Оплата была сдельная - и более чем скромная, - а потому я уходил рано, а воз­вращался поздно. Сына почти не видел - он спал - и почти не мог разговаривать с Афиной или занимать­ся с ней любовью, потому что она была слишком утом­лена. Я без конца задавал себе один и тот же вопрос: когда же мы сумеем поправить наши финансовые дела и обретем достоинство, которого заслуживаем? Хотя я соглашался с Афиной, когда она говорила, что в боль­шинстве случаев диплом - вещь бесполезная, однако в инженерном деле, например (как в юриспруденции и медицине), самое главное - сумма технических позна­ний, без которых мы будем рисковать жизнью других людей. А мне пришлось прервать обучение делу, кото­рое я сам для себя выбрал, и отказаться от мечты, кото­рая была очень важна для меня.

Начались ссоры. Афина жаловалась, что я уделяю мало внимания ребенку, что тот нуждается в отце, что, в конце концов, могла бы обойтись и без меня, чтоб не создавать мне столько проблем. Не раз уже я хлопал дверью и уходил из дому, крикнув напоследок, что она меня не понимает и что я не понимаю, как согласился на это "безумие" - обзавестись в двадцать лет семьей, не успев стать на ноги. Секс постепенно тоже сошел на нет - от усталости ли или от того, что мы постоянно раздражали друг друга.

Я пребывал в подавленном состоянии, считая, что женщина, которую я люблю, использует меня в своих целях. Афина замечала мою депрессию, но вместо того, чтобы помочь мне, сосредоточила всю свою энергию на сыне и на занятиях музыкой. Время от времени я раз­говаривал с родителями и неизменно слышал, что "она завела ребенка, чтобы удерживать тебя".

С другой стороны, очень усилилась ее религиоз­ность. Она потребовала, чтобы новорожденного окре­стили по всем правилам, и выбрала ему имя Виорель - румынского, кажется, происхождения. Я думаю, если не считать нескольких эмигрантов, это был единственный Виорель на всю Англию, но мне это имя нравилось, и я осознавал, что Афина устанавливает какую-то стран­ную связь с прошлым, которое толком и прожить-то не успела, - с сиротским приютом в Сибиу.

Я пытался приспособиться ко всему, но чувствовал, что теряю Афину из-за ребенка. Ссоры происходили все чаще, Афина стала грозить, что уйдет из дому, пото­му что Виорель "нахватывается" отрицательной энер­гии из-за нездоровой обстановки. И однажды вечером, после очередной такой угрозы из дому ушел я, думая, впрочем, что немного остыну и вернусь.

Я бесцельно бродил по Лондону, проклиная свой вы­бор, и сына, и жену, которой, как мне казалось, нет до меня никакого дела. Вошел в первый попавшийся бар рядом со станцией метро, выпил четыре порции виски. Когда же в 11 вечера бар закрылся, в магазине, торгу­ющем до поздней ночи, купил еще бутылку, уселся на площади и продолжал пить. Подошли какие-то юнцы, попросили "угостить", я отказал, и меня избили. Тут же появилась полиция, и нас всех отправили в участок. -

Освободили меня лишь после того, как я внес залог. Я, разумеется, сказал, что у меня ни к кому нет претен­зий, что ссора возникла на пустом месте, - иначе мне в течение нескольких месяцев пришлось бы ходить в суд как жертве нападения. Стоит добавить, что я был пьян до такой степени, что, выходя, упал на стол одного из инспекторов. Тот сильно разозлился, но вместо того, чтобы арестовать меня, просто вытолкал вон.

На улице меня поджидал один из тех юнцов. Он по­благодарил меня за то, что я не настаивал на возбужде­нии дела. Я был весь перемазан грязью и кровью, и он предложил мне где-нибудь переодеться, а в таком виде домой не ходить. Мне бы пойти своей дорогой, а я по­просил его об одолжении - выслушать меня, ибо я дол­жен выговориться.

И целый час он молча слушал мои излияния. На са­мом деле я говорил не с ним, а с самим собой - с моло­дым человеком, перед которым открывалось блестящее будущее и вся жизнь была впереди, семья которого об­ладала нужными связями, способными открыть любые двери. А теперь он казался одним из бродяг из Хемпсте­да (один из кварталов Лондона. - Прим. ред.) - пья­ный, грязный, безмерно утомленный, близкий к отчая­нью и без гроша в кармане.

Досказывая свою историю, я уже отчетливо пони­мал, в каком положении очутился и что сделал со своей жизнью, поверив, будто любовь способна спасти все. Это не так: любовь порой толкает нас в пропасть, но это еще полбеды - хуже, что с собою мы увлекаем к гибели близких и любимых. В данном случае я готов был погу­бить не только себя, но и Афину с Виорелем.

В этот миг я повторил себе: "Я - мужчина, а не юнец, родившийся в золотой колыбельке, я - мужчина и должен достойно ответить на вызов судьбы". И двинулся домой. Афина уже спала, взяв к себе в постель Виореля. Я принял душ, выбросил грязную одежду в мусорный бак, вернулся и лег, удивительным образом протрезвев.

А наутро сказал жене, что хочу развестись с ней. "Почему?" - спросила она.

- Потому что люблю тебя. И нашего ребенка. А я только и делаю, что проклинаю вас обоих за то, что не дали исполниться моей мечте стать архитектором. Если бы мы немного подождали, все пошло бы иначе, но ты думала только о своих планах, позабыв включить в них меня.

Афина никак не отозвалась на это. Она словно бы ждала от меня такого или бессознательно подталкивала меня к подобному шагу.

Я ждал, что она попросит меня не уходить. Но она сохраняла безразличную и кроткую покорность судьбе, а озабочена была лишь тем, чтобы звук наших голосов не разбудил ребенка. Тут я окончательно убедился, что Афина никогда меня не любила: я был для нее способом исполнить ее безумное намерение - в восемнадцать лет родить ребенка.

Я предложил ей остаться в этой квартире, однако она ответила отказом: переедет к матери, поживет какое-то время у нее, найдет себе работу и снимет собственное жилье. Спросила, смогу ли я давать какие-то деньги для Виореля. Я тотчас пообещал.

Потом поднялся, в последний раз приник к ее губам долгим поцелуем, настойчиво повторил свое предло­жение остаться в этой квартире и услышал в ответ, что Афина уедет к матери, как только соберет свои вещи.

Я переехал в дешевый отель и каждый вечер ждал, что она позвонит и попросит вернуться, чтобы начать но­вую жизнь… Я был готов продолжать и старую, ибо наш разрыв ясно дал мне понять, что на всем белом свете нет для меня никого дороже, чем моя жена и мой сын.

Через неделю она позвонила - но лишь для того, чтобы сказать, что перевезла вещи и возвращаться не собирается. Еще две недели спустя я узнал, что она сня­ла маленькую мансарду на Бассет-роуд, то есть каждый день с ребенком на руках взбирается и спускается по крутым ступеням. По истечении двух месяцев мы на­конец подписали все бумаги.

Так я навсегда расстался со своей истинной семьей. А семья, в которой я родился, приняла меня с распро­стертыми объятиями.

После того как мы расстались, я, испытывая насто­ящие душевные муки, постоянно спрашивал себя: не­ужто и впрямь я сделал неверный, опрометчивый шаг, повторив ошибку, свойственную людям, в отрочестве читавшим слишком много романов про любовь и во что бы то ни стало желавшим повторить историю Ромео и Джульетты? Когда боль утихла - а такие раны исцеля­ет только время, - я осознал, что судьба послала мне ту единственную женщину, которую я способен был бы любить всю жизнь. Каждый миг, проведенный рядом с нею, - бесценен, и, несмотря на то что случилось, я по­вторил бы каждый сделанный мною шаг.

А время не только залечило раны, но и продемон­стрировало мне кое-что забавное: не обязательно лю­бить всю жизнь одного и того же человека. Я снова женился, я счастлив с моей второй женой и не могу себе представить, как бы я жил без нее. Причем это не заставляет меня отречься от всего, чем я жил прежде, тем более что я предусмотрительно избегаю сравнивать прежнее свое бытие с нынешним. Любовь нельзя изме­рить, как длину дороги или высоту здания.

От моего брака с Афиной осталось и еще одно чрез­вычайно значительное явление - наш сын, плод ее за­ветной мечты, которую она открыла мне еще до того, как мы поженились. У меня есть сын и от второго бра­ка, но теперь - не в пример тому, как обстояло дело двенадцать лет назад, - я превосходно подготовлен ко всем взлетам и падениям отцовства.

Однажды, когда я заехал за Виорелем - он прово­дит у нас уик-энды, - я набрался духу и задал Афине мучивший меня вопрос: почему она так спокойно вос­приняла мое решение уйти от нее?

- Потому что привыкла всю жизнь сносить страда­ния молча, - сказала она.

И лишь после этого обняла меня и выплакала все слезы, которые ей хотелось пролить в этот день.




Падре Джанкарло Фонтана


Я видел, как она пришла к воскресной мессе - по обыкновению, с ребенком на руках. Я знал, что у нее - трудное время, но вплоть до этого дня думал, что обычные и неизбежные в браке не­урядицы рано или поздно сгладятся сами собой, благо оба супруга просто излучают Добро.

Целый год она не приходила по утрам со своей гита­рой славить Пречистую Деву - была занята маленьким Виорелем, которого я имел честь окрестить, хоть и не мог припомнить ни одного святого с таким именем. Но воскресную мессу посещала исправно, а по окончании службы, когда остальные прихожане покидали церковь, мы всегда разговаривали. Она утверждала, что я - ее единственный друг, что мы вместе поклонялись Небес­ному, но теперь должна поделиться со мной вполне зем­ными заботами.

Она очень любила Лукаса; он был выбран ею в спут­ники жизни; он стал отцом ее ребенка; он отказался от всего и нашел в себе мужество создать свою семью. Когда начались первые трения, она пыталась убедить его, что все это временно - просто сейчас она должна уделять много времени сыну, хоть и не собирается растить из него изнеженного барчука и очень скоро предоставит ему самому отвечать на вызов, бросаемый жизнью. Пройдет совсем немного времени - и она вновь станет такой, ка­кой была при первых встречах, а может быть - и лучше прежней, ибо только теперь сознает свои обязанности и ответственность, которую налагает сделанный ею выбор. Ничего не помогало - Лукас по-прежнему чувствовал себя отвергнутым, Афина же пыталась разделить себя поровну между супругом и сыном - отчаянно, но без­успешно, ибо постоянно приходилось выбирать кого-то одного, и этим одним, разумеется, становился Виорель.

Сколь ни скудны были мои познания в психологии, я отвечал, что не впервые сталкиваюсь с подобными пробле­мами, что все мужчины в таких ситуациях чувствуют себя лишними и ненужными, но это - пройдет, как проходило у большинства моих прихожан. Как-то раз Афина обмол­вилась, что, быть может, все же немного поторопилась - романтический образ юной матери мешал ей в полной мере осознать всю сложность реальных, а не надуманных проблем, неизбежно возникающих после рождения ребен­ка. Но теперь уже поздно - сделанного не воротишь.

Потом она спросила, не возьмусь ли я поговорить с Лукасом, который никогда не появлялся в церкви - то ли потому, что был неверующим, то ли - чтобы прове­сти воскресное утро с сыном. Я изъявил готовность - пусть только придет по своей собственной воле. Но едва лишь Афина собралась попросить его об этом, как грянул настоящий кризис, и Лукас ушел из дому.

Я посоветовал ей набраться терпения, но Афина была ранена, можно сказать, в самое сердце. Ее ведь однажды уже бросили, так что всю ненависть, которую она испытывала по отношению к своей настоящей ма­тери, она автоматически перенесла на мужа, хотя впо­следствии, насколько я знаю, у них установились впол­не дружеские отношения. Но тогда не было для Афины греха более тяжкого, чем разрыв семейных уз.

Она продолжала посещать церковь по воскресеньям, но после мессы сразу же возвращалась домой: сына-то оставлять теперь было не с кем, приходилось брать его с собой, а он плакал, отвлекая молящихся. Однажды нам все же удалось поговорить, и она рассказала, что слу­жит в банке, снимает квартиру, так что я могу не беспо­коиться - "отец" (она избегала называть имя бывшего мужа) выполняет свои финансовые обязательства.

А потом наступило то роковое воскресенье.

О том, что произошло на неделе, мне рассказал один из прихожан. Несколько ночей кряду я молил ангелов небесных вразумить меня и просветить, объяснить, что делать - выполнять ли мне мой долг перед Церковью или перед людьми. Но ангелы ко мне не снизошли, и тогда я попросил совета у викария. Тот объяснил мне, что Церковь сумела выжить лишь благодаря жесткому соблюдению всех своих догматов, а если бы мы начали делать исключения, то погибли бы еще в Средние века. Точно зная все, что случится, я хотел было позвонить Афине, но она не оставила мне свой новый номер.

Руки мои дрожали, когда я поднял дарохранитель­ницу, освящая хлеб. Я произносил слова апостолов, пе­редаваемые на протяжении тысячелетий из поколения в поколение. Но тотчас мысли мои обратились к этой юной женщине с ребенком на руках - новом воплоще­нии Пречистой Девы, чуде материнства и любви, - ко­торая, как всегда, стала в очередь и постепенно продви­галась к алтарю, чтобы получить причастие.

Думаю, большая часть общины уже знала о том, что произошло. Все смотрели на меня, ожидая, как я поведу себя. Со всех сторон меня окружали праведники, греш­ники, фарисеи, члены синедриона, апостолы, ученики, люди добрые и злые.

Афина остановилась передо мной и сделала то же, что всегда делала на причастии, - закрыла глаза и от­крыла рот, чтобы получить плоть Христову.

Плоть Христова оставалась у меня в руках.

Афина открыла глаза в недоумении.

- Мы поговорим после, - шепнул я. Но она не трогалась с места.

- Ты не одна здесь. Другие тоже ждут причастия. Поговорим потом.

- Что случилось? - во всеуслышание спросила она.

- Я сказал: "После".

- Почему вы не даете мне причастие? За что унижа­ете меня перед всеми? Разве мало того, через что я уже прошла?

- Афина, догмат нашей церкви не допускает к при­частию разведенных женщин. На этой неделе ты офор­мила развод. Поговорим потом.

Она не двигалась, и я жестом показал стоявшему по­зади, чтобы обошел ее. И, когда причастил последнего из прихожан, но еще не успел повернуться к алтарю, услышал этот голос.

Он не мог принадлежать девушке, которая пела под ги­тару, вознося хвалу Божьей Матери, а потом делилась со мной своими мечтами, и рассказывала мне о жизни свя­тых, и чуть не плакала, жалуясь на свои семейные неуря­дицы. Так звучал бы голос раненого зверя, обрети он дар речи, - зверя униженного и переполненного ненавистью.

- Будь проклято это место! Будь прокляты те, кто не слушает слов Христовых и превращает его учение в каменную постройку! Ибо Христос сказал: "Придите ко мне, страждущие и обремененные, и Я успокою вас…" Я истерзана, я стражду, а вы не пускаете меня к Нему! Сегодня я поняла, как ваша церковь извратила Его слова и твердит отныне: "Придите ко мне, следующие нашим правилам, а все прочие пусть пропадают!" Кля­нусь, что ноги моей больше не будет здесь! Меня еще раз бросили, и на этот раз причина - не в денежных трудностях, не в слишком раннем браке! Будь прокляты все, кто закрывает дверь перед матерью с ребенком! Вы хуже тех, кто не приютил у себя Святое Семейство! Тех, кто отверг Христа, когда он так нуждался в друге!

Она повернулась и вышла, рыдая. Я завершил служ­бу, дал последнее благословение и направился прямо в ризницу - в это воскресенье не будет ни праздных разговоров, ни того, что у нас называется "братанием". Я стоял перед философской дилеммой: надо ли было предпочесть законы и установления Церкви тем сло­вам, на которых она зиждется?

Я уже стар, Господь в любую минуту может призвать меня к себе. Я храню верность моей религии и убежден, что католицизм, невзирая на все свои ошибки, искрен­не пытается исправиться. На это уйдут годы, а может быть, и десятилетия, но в один прекрасный день зна­чение будет иметь только одно - любовь, звучащая в словах Христа: "Придите ко мне, страждущие и обре­мененные, и Я успокою вас…" Я посвятил всю жизнь священнослужению и ни на миг не раскаиваюсь в своем решении. Но в такие минуты, как те, что случились в это воскресенье, я, хоть и не сомневаюсь в вере, начи­наю сомневаться в людях.

Теперь, когда мне известно, как сложилась жизнь Афины, я спрашиваю себя: неужели все это началось именно тогда, на мессе, или давно уже копилось в ее душе? Я думаю о многих Афинах и Лукасах, которые развелись и утратили право на причастие, - им оста­ется лишь созерцать распятого, страдающего Христа и вслушиваться в его слова, а они далеко не всегда согла­суются с законами Ватикана. Иногда эти люди отдаля­ются от церкви, но чаще продолжают приходить на мес­су - просто оттого, что привыкли к этому, хотя чудо претворения вина и хлеба в кровь и плоть Христову для них - под запретом.

Еще я думаю, что Афина, выйдя из церкви, быть мо­жет, повстречала Иисуса. И с плачем бросилась в его объятия, в смятении прося объяснить, почему ее из-за какой-то бумажки с гербовыми марками, не имеющей никакого значения в плане духовном, не допускают в круг избранных.

Иисус же, глядя на Афину, быть может, ответил ей так:

- Видишь, дочь моя, я ведь тоже стою по эту сто­рону церковных врат. Меня уже так давно не пускают внутрь.




Павел Подбельский, 57 лет, хозяин квартиры


У нас с Афиной было нечто общее - и она, и я бежали из родных мест, спасаясь от ужасов войны, и попали в Англию еще в детстве, про­сто я оказался здесь на полвека раньше. Оба мы знали, что, невзирая на все перемены, традиции остаются и на чужбине, язык и религия выживают, члены общин жмутся друг к другу, ища защиты от окружения, навсег­да чужого для них.

Да, традиции наших культур остаются живы, а вот желание вернуться на родину постепенно исчезает. Оно сменяется надеждой, которой мы любим себя обманы­вать, но которая никогда не осуществится: я больше не увижу Ченстохов, Афина и ее семья больше не будут жить в Бейруте.

И, конечно, если бы не это родство душ и чувство общности, я предпочел бы сдать третий этаж своего дома на Бассет-роуд жильцам без детей. Однажды такая ошибка уже была совершена, и в результате я жаловал­ся на шум днем, а мои квартиранты - на шум ночью. И тот, и другой коренились в священных элементах бы­тия - в плаче и в музыке, - но поскольку мы с моими жильцами принадлежали к разным мирам, то терпимо­го отношения между нами не возникло.

Афину я честно предупредил, но она ответила, что я могу не беспокоиться: ее сын целый день проводит у бабушки с дедушкой. А моя квартира имела то преиму­щество, что помещалась совсем неподалеку от банка, где она работала.

И вот, несмотря на мои предупреждения, вытерпела она только первую неделю, а потом не выдержала. На восьмой день после вселения с ребенком на руках по­звонила мне в дверь.

- Простите, он никак не может заснуть. Не могли бы вы сделать музыку потише?..

Все воззрились на нее.

- Что это такое?

Мальчик у нее на руках мгновенно перестал плакать, словно, как и мать, удивился при виде танцующих людей.

Я нажал кнопку "пауза", обеими руками поманил их к себе и, когда Афина переступила порог, снова пустил запись на полную громкость, чтобы не прерывать ри­туал. Она уселась в углу, укачивая ребенка, и вскоре он уснул, несмотря на грохот ударных. Высидела всю цере­монию, ушла вместе с другими гостями и, как я пред­видел, утром, отправляясь на работу, вновь позвонила в мою дверь.

- То, что я увидела вчера, в объяснениях не нуждает­ся. Я знаю, что значит, когда люди танцуют с закрытыми глазами. И сама часто так делала. Это были единственные в моей жизни минуты мира и душевного спокойствия. Раньше, до рождения Виореля, мы с мужем и нашими друзьями часто бывали в клубах и на дискотеках. И я видела, как люди танцуют с закрытыми глазами: одни - чтобы произвести впечатление "на публику", а другие - так, словно ими управляет какая-то необоримая сила. А я с тех пор, как помню себя, находила в танце способ войти в контакт с чем-то неизмеримо более сильным, чем я. Мне только хотелось бы знать, что это за музыка.

- А что вы делаете в воскресенье?

- Да ничего особенного. Буду гулять с Виорелем в Риджент-парке, дышать воздухом. У меня будет еще много времени для собственных дел - а пока мой рас­порядок дня подчинен сыну.

- Я пойду с вами, если не возражаете.

За два дня до нашей прогулки Афина снова при­шла на ритуал. Мальчик через несколько минут заснул, а мать молча смотрела на то, что происходило вокруг. Она была совершенно неподвижна, но я видел, что душа ее - там, среди танцующих.


* * *

В воскресенье, когда мы гуляли в парке, я попросил ее повнимательней всматриваться и вслушиваться в окружающий ее мир - в трепещущие на ветру листья, в воду озера, в птичий щебет и собачий лай, в крики детей, носившихся из стороны в сторону и повиновав­шихся будто своей, особой логике, недоступной пони­манию взрослых.

- Все движется. И не просто так, а - в своем ритме. И все, что движется в своем ритме, порождает звук. Так происходит и здесь, и в любой другой точке нашей пла­неты. Наши далекие предки, когда прятались от стужи в своих пещерах, тоже замечали это: все на свете движет­ся и производит шум. Они, вероятно, воспринимали это со страхом, а потом стали понимать, что так входит с ними в контакт Высшее Существо. И они принялись подражать этим звукам, раздававшимся вокруг, наде­ясь, что возникнет связь с этим Существом. Так появи­лись музыка и танец. Несколько дней назад вы сказали, будто во время танца можете контактировать с чем-то неизмеримо более могущественным, чем вы сами.

- В танце я обретаю свободу. Верней сказать, я ста­новлюсь свободным духом, который может странство­вать по всей Вселенной, наблюдать настоящее, угады­вать грядущее, превращаться в сгусток чистой энергии. И я получаю от этого огромное наслаждение и ни с чем не сравнимую, никогда прежде не испытанную радость. Был в моей жизни период, когда я была преисполнена решимости превратиться в святую: я возносила хвалу Господу музыкой и движениями своего тела. Но сейчас этот путь наглухо для меня закрыт.

- Какой путь?

Она поудобнее устраивала сына в коляске. Я ви­дел - она не хочет отвечать. И настаивал на своем, ибо знал: когда уста затворены, должно быть произнесено нечто очень важное.

Совершенно невозмутимо и так, словно молчание неизменно должно было сначала согреть требования, предъявляемые ей жизнью, Афина рассказала мне о том, как священник - быть может, ее единственный друг - отказал ей в причастии. И о том, как в этот миг с ее уст сорвалось проклятие. Она порвала с католиче­ской церковью.

- Святой - это тот, кто умеет возвеличить свою жизнь, - объяснил я. - Достаточно понять, что все мы находимся здесь по некоей причине, и тогда достаточ­но будет вести себя в соответствии с нею. Тогда мож­но смеяться над большими или малыми страданиями и двигаться вперед без страха, осознавая, что каждый шаг исполнен смысла. Мы можем довериться свету, ко­торый источает Вершина.

- Что такое "Вершина"? В геометрии так называют высшую точку треугольника.

- Не только в геометрии. Это - верхушка, пик, кульминация. Это - рубеж для всех тех, кто, заблуж­даясь, как свойственно каждому человеку, не теряют из виду свет, исходящий из сердца. Этим искусством мы и пытаемся овладеть, собираясь на наши ритуалы. Вер­шина скрыта внутри нас, и достичь ее мы сможем, если признаем ее и если сумеем различить ее свет.

Я объяснил, что танец, который она видела у меня в квартире накануне (в то время нас было десятеро в воз­расте от 19 до 65 лет), назван мною "поиск Вершины". Афина спросила о происхождении этого названия.

И я рассказал, что вскоре после окончания Второй мировой войны кое-кому из моей родни удалось ускольз­нуть от коммунистического режима, устанавливающею­ся в Польше, и перебраться в Англию. По слухам, в этой стране особенно ценились произведения искусства и старинные книги - их-то и надо было везти с собой.

Картины и статуэтки сразу же были проданы, а книги пылились в дальнем углу. Потом я учился по ним читать, ибо моя мать не хотела, чтобы я забыл родной язык. В один прекрасный день между страницами книги Томаса Маль­туса я обнаружил два листка бумаги, исписанных рукой моего деда, погибшего в концлагере. Стал читать, думая, что это - распоряжения насчет имущества или послание какой-нибудь тайной возлюбленной (в семье жила леген­да о том, что в России дед в кого-то влюбился).

На самом деле это был отчет о его жизни в Сиби­ри после революции. Там, в маленьком городке Дедов (найти этот городок на карте не удалось - либо его название было намеренно изменено, либо он исчез в ходе сталинских депортаций. - Прим. ред.) он влюбился в одну актрису. По словам деда, она входила в некую сек­ту, члены которой считали определенный вид танца средством спасения от всех бед, ибо он позволял всту­пать в контакт со "светом Вершины".

Опасаясь, что традиция может пресечься, посколь­ку жителей городка должны были переселить в другое место (Дедов граничил со строящимся полигоном для испытаний ядерного оружия), актриса и ее друзья по­просили деда записать все, что он узнал. Он так и сде­лал, но, вероятно, не придал этому особого значения, ибо спрятал листки в книгу, где я их и обнаружил много лет спустя.

На этом месте Афина перебила меня:

- Но танец нельзя описать словами! Его можно только исполнить.

- Совершенно верно. Да и в записях было сказано лишь, что надо танцевать до изнеможения, уподобляясь альпинистам, совершающим восхождение на верши­ну. Танцевать до тех пор, пока не начнешь задыхаться, и тогда организм будет получать и потреблять количество кислорода, к которому не привык. Это приведет к потере ощущений пространства и времени и к утрате собствен­ной личности. Танцевать под ритмичный звук барабана, повторяя это ежедневно, и осознать, что в определенный момент глаза начинают закрываться сами собой и мы раз­личаем исходящий из нас свет, который отвечает на наши вопросы и высвобождает скрытое в нас могущество…

- И ваши тоже?

Вместо ответа я предложил ей присоединиться к на­шей группе, тем более что Виорель прекрасно засыпал при любом шуме. И на следующий день, в условленный час Афина пришла ко мне. Я представил ее остальным как соседку; никто ни о чем не спрашивал ее и не рас­сказывал о себе. Когда пришло время, я включил музы­ку, и мы начали танцевать.

Сначала Афина присоединилась к нам, продолжая держать сына на руках, но вскоре он уснул, и тогда она по­ложила его на диван. Прежде чем закрыть глаза и впасть в транс, я увидел, что она постигла путь к Вершине.

И с тех пор она ежедневно, кроме воскресений, по­являлась у меня. Я ставил музыку, которую один мой друг вывез из русских степей, и мы принимались танце­вать в буквальном смысле - до упаду. Через месяц она попросила у меня запись.

- Я хочу делать это по утрам, перед тем, как отвести сына к моей матери и отправиться на работу.

- Мне кажется, - возразил я, - что люди, связан­ные между собой одной энергией, создают некую особую ауру и помогают всем и каждому впасть в транс. А кроме того, если заниматься этим перед работой, то надо быть готовой к увольнению, потому что весь день вы будете утомлены до предела.

Подумав немного, она отвечала так:

- Вы правы в том, что касается коллективной энер­гии. Я вижу, что в вашей группе - пять супружеских пар, включая вас с женой, и все они обрели любовь. И потому могут разделить эту позитивную энергию со мной. Но я-то - одна. Вернее, я - с сыном, но он пока еще не в силах выразить свою любовь в доступной на­шему пониманию форме. И я предпочитаю принять свое одиночество: если попытаюсь бежать от него, то никогда больше не встречу достойного партнера. Если же не противиться ему, то, быть может, что-нибудь пере­менится. Я уже могла убедиться, что, когда стараешься бороться с одиночеством, оно становится только креп­че, зато слабеет, когда мы попросту не замечаем его.

- Вы пришли к нам в поисках любви?

- Что ж, это достойная причина, но я отвечаю: "Нет". Не за любовью. Я ищу смысла моей жизни, кото­рый пока сводится к заботам о сыне. И я опасаюсь, что это способно будет погубить его - либо чрезмерной и мелочной опекой, либо тем, что я буду проецировать на него собственные несбывшиеся ожидания, нереа­лизованные мечты. Как-то на днях, во время танца, я почувствовала, что выздоровела. Если бы дело касалось физического самочувствия, это можно было бы назвать чудом. Но это было из сферы духовного - как если бы что-то, тревожившее меня, вдруг исчезло.

Я знал, о чем она говорит.

- Меня ведь никто не учил танцевать под эту музы­ку, - продолжала она. - Но у меня такое чувство, вер­нее - предчувствие, будто я знаю, что делаю.

- Ничему и не надо учиться. Вспомните нашу пер­вую прогулку в парке - природа сама творит ритм, со­ответствующий каждому мгновению.

- И любить меня тоже никто не учил. Но я люби­ла Господа, любила своего мужа, сейчас люблю сына и родителей. И все равно - чего-то недостает. И хотя я устаю после танца, но, остановившись, чувствую, как на меня снисходит благодать - я впадаю в глубокий экстаз. Я хотела, чтобы это состояние продолжалось весь день. И чтобы оно помогло мне обрести недоста­ющее - любовь мужчины. В танце я могу видеть его сердце, хоть и не в силах различить его лицо. Я ощущаю его близость и потому должна быть внимательна: я хочу танцевать утром, чтобы в течение всего дня не пропу­стить ничего из происходящего вокруг.

- А вы знаете, что означает слово "экстаз"? Это слово греческое и буквально переводится так: "выйти из самого себя". Целый день провести в таком состоя­нии - это чересчур и для тела, и для души.

- Я все же попытаюсь.

Убедившись, что мне ее не переубедить, я сделал ко­пию записи. И с тех пор, ежедневно просыпаясь от до­носившихся сверху грохота музыки и звука ее шагов, я спрашивал себя, как ей удается работать в банке после того, как она целый час провела в трансе? Как-то раз, повстречав ее в подъезде, я предложил выпить кофе. Афина сообщила мне, что размножила запись, и теперь многие ее сослуживцы тоже ищут Вершину.

- Может быть, я зря это сделала? Это - тайна?

Да нет, разумеется. Скорее наоборот - она помо­гала мне сохранять почти пресекшуюся традицию. В заметках моего деда я нашел упоминание о какой-то женщине: та рассказывала об одном монахе, который уверял, что в нас присутствуют все наши предки и бес­численные поколения потомков. Освобождаясь, мы тем самым освобождаем и человечество.

- И, значит, все жители того сибирского городка должны быть рады. И просто - должны быть. Их труд благодаря вашему деду возрождается в этом мире. Но вот что меня занимает: почему вы решили начать тан­цевать, прочитав эти странички? А если бы в них речь шла о спорте, то решили бы стать футболистом?

Меня никогда еще не спрашивали об этом.

- Дело в том, что я в ту пору был болен. Какая-то редкая разновидность артрита. Врачи сказали, что го­дам к тридцати пяти я буду прикован к инвалидному креслу. Времени впереди оставалось мало, вот я и ре­шил тогда посвятить себя тому, что впредь будет для меня недоступно. А дед на этом клочке бумаги запи­сал, что обитатели Дедова верили в целебные свойства транса.

- И, судя по всему, оказались правы.

Я ничего ей не ответил, хотя не разделял ее убежден­ности. Быть может, ошиблись врачи, вынося мне свой приговор. Быть может, сознание того, что юный эми­грант не может позволить себе роскошь болеть, оказа­ло столь могучее воздействие на мое бессознательное, что вызвало естественную реакцию организма. А быть может, все-таки случилось чудо, опровергающее мою присущую доброму католику убежденность в том, что танцы не исцеляют.

Я вспоминаю, как в отрочестве, не найдя музыки, которая отвечала бы душевному настроению, я натя­гивал на голову черный капюшон и, представляя, что мира вокруг меня не существует, переносился мыслен­но в Дедов, ко всем этим людям, к моему деду и его воз­любленной-актрисе. В обступавшем меня безмолвии я просил их научить меня танцу, вывести за положенные мне границы, ибо в самом скором времени мне будет грозить паралич. Чем больше двигалось мое тело, тем отчетливей видел я свет, исходящий из моего сердца, и тем большему я учился - то ли у самого себя, то ли у теней прошлого. Я даже овладел способностью слы­шать музыку, звучавшую на их ритуалах, и когда много лет спустя кто-то из моих приятелей побывал в Сибири, я попросил его привезти несколько дисков и, к неопи­суемому своему изумлению, услышал на одном из них музыку, много лет назад воображенную мной.

Но Афине я решил об этом не рассказывать - она показалась мне человеком очень впечатлительным, внушаемым и неуравновешенным.

Незадолго до ее поездки на Ближний Восток у нас с нею состоялся еще один разговор: тогда она была счаст­лива и умиротворена, и как будто обрела желаемое - любовь.

- Мои коллеги создали группу и называют себя "Па­ломники Вершины". Все это благодаря вашему деду.

- Благодаря вам - вы испытали потребность раз­делить это знание с другими. Я слышал, что вы собирае­тесь уезжать, и хочу поблагодарить вас за то, что сумели придать новый масштаб тому, что я делал на протяже­нии многих лет, пытаясь рассеять этот свет среди не­многих заинтересовавшихся им людей. Но делал я это робко, ибо опасался, что люди сочтут всю эту историю полной чушью.

- А знаете, что я обнаружила? Экстаз - это способ выйти из себя, но танец - это возможность подняться в Космос. Открыть новые измерения, при этом не на­рушая контакта с собственным телом. Благодаря танцу мир духовный и мир реальный способны сосущество­вать. Мне кажется, что балерины стоят на пуантах по­тому, что одновременно прикасаются к земле и дости­гают небес.

Насколько я помню, это были последние слова Афи­ны. Во время танца, которому мы предавались с ликова­нием, мозг теряет свою контролирующую силу и браз­ды правления над телом у него перехватывает сердце. Лишь в такие мгновения появляется Вершина.

Если веришь в нее, разумеется.




Питер Шерни, 47 лет, генеральный директор филиала банка (название удалено) в Холланд-парке, Лондон


Я принял Афину на работу исключительно потому, что ее отец был одним из самых уважаемых клиентов нашего банка, - в конце концов, не зря же говорится, что рука руку моет. Она показалась мне человеком горячим и вспыльчивым, и я поставил ее на чисто канцелярскую должность, требующую совсем иных черт характера, ибо втайне надеялся - Афина вскоре уволится, а я с чистой совестью смогу сказать ее отцу, что вот, мол, пытался ей помочь да не вышло.

Мой опыт руководителя научил меня распознавать душевное состояние подчиненных, даже если те не про­износят ни слова. Из курса лекций по менеджменту я усвоил: хочешь избавиться от подчиненного - любым способом сделай так, чтобы он сорвался и нагрубил тебе, и тогда получишь законный предлог для увольне­ния.

Я сделал все возможное, чтобы Афину можно было уволить, что называется, за дело. Поскольку с голоду она не умерла бы и без этих денег, то с течением време­ни поняла бы, что совершенно не обязательно вставать рано, завозить ребенка к бабушке, целый день зани­маться монотонной работой, возвращаться домой, по пути забирая сына, идти в супермаркет, кормить сына и укладывать его спать, а наутро все начинать сначала, тратя по три часа на дорогу общественным транспор­том. Без всего этого можно преспокойно обойтись, а своему времени найти гораздо лучшее применение. Она становилась все более раздражительной, и я гордился: избранная мною стратегия должна была привести к успеху. Афина жаловалась, что не высыпается - хозя­ин ее квартиры по ночам заводит громкую музыку.

И вдруг что-то изменилось. Сначала - в самой Афи­не. Потом - во всем агентстве.

Как я заметил эти перемены? Ну, видите ли, всякий коллектив напоминает оркестр: хороший руководитель подобен дирижеру, который слышит, какой инструмент не настроен или фальшивит, какой выбивается из сла­женного ансамбля, а какой - покорно вторит осталь­ным. Афина вела свою партию без малейшего вооду­шевления, как-то отстраненно и никогда не делилась с коллегами печалями и радостями, давая понять, что ее жизнь за порогом конторы сводится к воспитанию сына. Но с некоторых пор она сделалась общительней и приветливей и рассказывала всем, кто хотел слушать, что нашла способ омоложения.

Слово, конечно, волшебное - "омоложение". Если учесть, что произносит его женщина, которой едва минул 21 год, звучит диковато, но люди верят и просят раскрыть секрет.

Круг служебных обязанностей Афины не изменил­ся, но работать она стала лучше. Коллеги, прежде огра­ничивавшиеся только "здравствуй" и "до свиданья", стали предлагать ей вместе пообедать, а возвращались с перерыва в неизменно хорошем настроении. Продук­тивность отдела сделала прямо-таки огромный скачок.

Я знаю, что страсть - заразительна, и потому сра­зу заподозрил, что в жизни Афины произошла какая-то очень важная встреча. Спросил ее, так ли это, и она подтвердила мою догадку, добавив, что никогда раньше не принимала приглашения клиентов, но в этом случае отказаться было невозможно. В обычной ситуации ее немедленно уволили бы, ибо по нашим правилам лич­ные отношения категорически запрещены. Но тут дело обстояло иначе: к этому времени я заметил, что она "за­разила" едва ли не всех сослуживцев - многие встре­чались с нею после работы, а по крайней мере двое или трое бывали у нее дома.

Вырисовывалась довольно опасная ситуация - юная стажерка, не имевшая ни малейшего опыта работы, су­щество то застенчивое, то вспыльчивое, превратилась в неформального лидера моих сотрудников. Уволить ее - скажут, что я приревновал, и я потеряю свой ав­торитет. Оставить? Через несколько месяцев я вполне могу лишиться рычагов управления.

Я решил выждать, ничего не предпринимая. Тем вре­менем "энергетика" (терпеть не могу это слово, которое ничего конкретного не означает, если речь не идет об электричестве) агентства заметно усилилась. Исчезли жалобы и нарекания; благодаря рекомендациям старых клиентов стали появляться новые. Служащие пребыва­ли в прекрасном настроении, и, хотя работы прибави­лось едва ли не вдвое, нанимать новых сотрудников не пришлось - все справлялись со своими обязанностями.

Однажды я получил письмо от своих начальников. Мне предстояло отправиться в Барселону и там прове­сти нечто вроде семинара, объясняя свои новые методы работы. По словам боссов, я сумел увеличить прибыль, а расходы - снизить, а именно и только это, говорилось в письме, интересует бизнесменов во всем мире.

Что еще за новые методы?

Хорошо хоть я отлично помнил, с чего все началось, и потому вызвал к себе в кабинет Афину. Начал с того, что похвалил ее за хорошую работу, и она благодарно улыбнулась в ответ.

- Ну а как поживает ваш друг? Я всегда был уверен, что тот, кто получает любовь, тот и дает любовь. Чем он занимается? - осторожно продолжал я.

- Работает в Скотланд-Ярде (отдел расследования, при­соединенный к городской полиции Лондона. - Прим. ред.).

В подробности я предпочел не вдаваться. Однако разговор следовало как-то продолжить, а времени у меня было в обрез.

- Я заметил, что вы сильно изменились и…

- Сильно изменилось все агентство?

Как отвечать на такое? С одной стороны, я наделяю ее слишком большим могуществом, а с другой - если не под­твердить ее правоту, я не получу ответа на свои вопросы.

- Да, перемены очевидны. И я подумываю о том, чтобы повысить вас в должности.

- Мне нужно ездить по свету. А сейчас я хочу нена­долго покинуть Лондон… раздвинуть горизонты.

Ездить? Она хочет уехать сейчас, когда все стало на­лаживаться? А впрочем, не это ли - желанный выход, который я планировал?

- Я смогу помогать банку, если у меня будет более ответственная работа, - продолжала она.

Я понял: Афина предоставляет мне блистательный шанс. Как это я сам не подумал об этом раньше? Устро­ить так, чтобы она "ездила", - значит удалить ее отсюда, вернуть себе главенствующее положение, причем застра­ховав себя от неприятностей, связанных с ее увольне­нием. Однако надо было как следует поразмыслить над этим, потому что, прежде чем помочь банку, она должна помочь мне. Мои боссы заметили, что мы стали работать лучше, и теперь нужно удержаться на этом уровне, иначе я рискую потерять престиж и ухудшить свое положение. Я понимаю, почему многие мои коллеги не стремятся лезть из кожи вон, чтобы повысить продуктивность. Если им это не удастся, их сочтут людьми некомпетентными, и все на этом. А если удастся, им придется постоянно по­вышать показатели, и эта гонка кончится инфарктом.

И следующий шаг я сделал очень осторожно: не стоит пугать человека, прежде чем не вызнаешь у него нужный тебе секрет. Лучше притвориться, что соглаша­ешься на его просьбу.

- Я постараюсь доложить о вашем желании по на­чальству; Мне предстоит встреча в Барселоне, и я вы­звал вас, кстати, по этому поводу. Можно ли считать, что мы стали работать продуктивней с тех пор, как у на­ших сотрудников улучшились отношения с вами?

- Скорее - с самими собой. Так будет точнее.

- Ну да. Но причина этого улучшения - вы, не так ли?

- Вы сами знаете, что так.

- Может быть, вы проштудировали какое-нибудь неизвестное мне руководство по менеджменту?

- Я таких книг не читаю. И мне хотелось бы, чтобы вы пообещали внимательно отнестись к моей просьбе.

Я вспомнил о ее возлюбленном из Скотланд-Ярда: а если пообещаю и не исполню, не будет ли у меня не­приятностей? А может быть, это он обучил ее какой-нибудь "тонкой технологии", позволяющей добиваться немыслимых результатов?

- Я могу рассказать вам абсолютно все, даже если вы не выполните свое обещание. Но не уверена, что вы достигнете успеха, если не станете делать то, чему я вас обучу.

- Вы об этой "технике омоложения"? - Да.

- Разве не достаточно знать это в теории?

- Может быть, и достаточно. К человеку, который обучил меня ей, попали всего лишь несколько листков бумаги.

Я остался очень доволен, что не пришлось прини­мать решения, которые были бы вне моей компетенции и шли бы вразрез с моими принципами. Впрочем, дол­жен признать, что был у меня и личный интерес в этой истории, ибо я мечтал, так сказать, перезарядить свои батареи. Итак, я пообещал, что сделаю все возможное, Афина же принялась рассказывать о долгом эзотери­ческом танце, цель которого - постижение Вершины (или Оси, сейчас уж не помню). Часа не хватило, и я по­просил ее продолжить завтра, а пока мы с нею вместе подготовили доклад руководству банка. На каком-то этапе нашего разговора она сказала с улыбкой:

- Вы не бойтесь сообщить что-нибудь близкое к тому, о чем мы говорили. Я думаю, что члены правле­ния - такие же люди, как мы с вами, люди из мяса и ко­стей, и должны интересоваться необычными, не укла­дывающимися в привычные рамки вещами.

Тут Афина попала, что называется, пальцем в небо: в Англии традиции ставят куда выше, чем новации. Но отчего бы и не рискнуть, если опасность не грозит моей работе? И, хотя все это казалось мне заведомым абсур­дом, следовало резюмировать все и изложить в общепо­нятной форме. И этого достаточно.


* * *

В Барселоне, прежде чем начать свой доклад, я все утро твердил себе: "мой" процесс дал результат, а все прочее - не в счет. В свое время я прочел несколько учебников и уяснил: для того, чтобы внедрить новую идею с макси­мальным успехом, необходимо правильно построить свою лекцию - так, чтобы с первых слов захватить аудиторию. И потому первая фраза, которую услышали высокопостав­ленные сотрудники, собравшиеся в конференц-зале феше­небельного отеля, принадлежала апостолу Павлу: "Господь таит самое важное от премудрых, ибо те не разумеют и простого, и открывает его простодушным" (не удалось установить, имеется ли в виду высказывание апостола Матфея "…славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младен­цам" (Мф 11:25) или стих из Первого послания к Коринфя­нам апостола Павла: "Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное" (1 Кор 1:27). - Прим. ред.).

Как только я произнес эти слова, слушатели, целыми днями анализировавшие графики и диаграммы, замолк­ли. Я решил, что уже уволен, но все же продолжил. Во-первых, потому, что глубоко изучил тему, знал, о чем гово­рю, и заслуживал доверия. Во-вторых, потому, что я, хоть и вынужден был обходить молчанием огромное влияние Афины на весь процесс, говорил чистую правду.

- Мне удалось установить, что для правиль­ной мотивации необходимо нечто большее, неже­ли тренинги на наших курсах и семинарах, сколь бы полезны они ни были. В каждом из нас таится нечто непознанное и неведомое, так что, если вы­явить его, можно творить настоящие чудеса.

Каждый из нас трудится по какой-то причине: надо кормить семью, надо зарабатывать деньги на существование, оправдать свое бытие, добиться своей частицы власти. На этом пути встречаются скучные этапы, но весь секрет заключается в том, чтобы преобразовать их во встречу с самим со­бой или с чем-то более возвышенным.

Например: далеко не всегда поиски прекрасно­го связаны с какой-то практической целью, но мы, тем не менее, продолжаем их, словно ничего важ­нее нет на свете. Птицы учатся петь, хотя это не поможет им добыть корм, спастись от хищников, отогнать паразитов. Если верить Дарвину, птицы поют потому лишь, что это - единственный спо­соб привлечь партнера и продолжить род.

Менеджер из Женевы прервал мою речь, потребовав держаться ближе к сути дела. Однако генеральный дирек­тор попросил меня продолжать и тем самым ободрил.

- По мнению Дарвина, написавшего книгу, которая преобразила развитие всего человече­ства ("Происхождение видов" (1871), где показы­вается, что человек совершил естественную эво­люцию от одного из видов обезьян. - Прим. ред.), все, кто может пробудить в себе страсти, по­вторяют то, что происходило в доисторические времена, когда ритуалы и обряды привлечения самки были необходимым условием выживания и дальнейшего развития рода человеческого. А су­ществует ли разница между эволюцией человека и банковского агентства? Никакой - оба подчи­няются одним и тем же законам: выживает и раз­вивается сильнейший.

Тут мне пришлось упомянуть, что эта идея получи­ла развитие благодаря спонтанному сотрудничеству с одной из моих подчиненных - Шерин Халиль.

- Шерин, которой нравится называть себя Афиной, сумела привнести в служебную деятель­ность новый тип отношений, а иначе говоря - страсть. Именно ее, страсть, мы никогда не берем в расчет при составлении наших бизнес-планов, сокращении издержек и повышении рентабель­ности. Мои подчиненные начали использовать музыку в виде стимула для лучшего обслужива­ния клиентов.

Меня опять перебили замечанием, что это давным- Давно придумано и используется в супермаркетах. Есть мелодии, которые побуждают покупателей набирать побольше товара.

- Да нет же, я ведь не сказал, что с помощью музыки мы меняем атмосферу нашего банка. Дело в том, что сотрудники начали жить по-другому после того, как Афина научила их перед началом рабочего дня заниматься танцами. Не могу точ­но определить, какой механизм при этом приво­дится в действие - как управляющий, я отвечаю только за результаты, а не за сам процесс. Сам я не танцевал ни разу. Однако понял, что благодаря этому танцу все мои сотрудники прочнее и креп­че связываются с тем, что делают.

С рождения нас сопровождает присловье "Вре­мя - деньги". Каждый из нас точно знает, что такое деньги, но кто возьмется определить значе­ние понятия "время"? Сутки состоят из двадцати четырех часов и астрономического числа мгнове­ний. Мы должны осознать и прочувствовать каж­дое из них и уметь применить их к тому, что де­лаем, даже если мы всего лишь созерцаем течение жизни. Если сбавим скорость, все на свете обретет большую длительность. Разумеется, это относится и к мытью посуды, и к подбиванию баланса, и к погашению кредитов, но почему бы одновременно с этим не думать о чем-то приятном, не радоваться уже тому обстоятельству, что ты - жив?

Менеджер смотрел на меня удивленно. Я не сомне­вался - ему хотелось бы, чтобы я продолжил детально излагать все, чему научился, однако остальные беспо­койно заерзали.

- Прекрасно понимаю, что вы хотели сказать, - за­метил он. - Знаю, что ваши подчиненные работают те­перь с большим воодушевлением, ибо по крайней мере на одно мгновение вступают в контакт с самими собой. И хотелось бы поздравить вас с тем, что вы оказались столь гибким руководителем и внедрили такие нетрадиционные формы обучения, которые дали великолепные результа­ты. Однако раз уж вы упомянули о времени, напомню вам о регламенте: у вас остается пять минут, чтобы завершить выступление. И скажите, можно ли будет выработать спи­сок основных пунктов, чтобы внедрить эти принципы и в других агентствах, отделениях и филиалах?

Он был прав. Все это могло помочь моей карьере, а могло бы и погубить ее. Так что я решил сформулировать суть того, что было написано мною вместе с Афиной.

- Основываясь на личных наблюдениях, мы с Ше­рин Халиль сумели обозначить основные положения, которые мне хотелось бы обсудить со всеми, кого они заинтересуют. Итак:

1. В каждом из нас таится неведомая и обычно оста­ющаяся неведомой нам самим способность, которая может стать нашей союзницей. Ее невозможно измерить, взвесить или оценить иным способом, а потому ее и не берут в расчет, но я обращаюсь сейчас к людям и уверен, что они меня понима­ют - пусть хотя бы на теоретическом уровне.

2. В агентстве, которым я руковожу, подобная энер­гия может высвобождаться благодаря танцу в ритме мелодии, зародившейся, если не ошибаюсь, где-то в пустынях Азии. Впрочем, происхождение совершенно не важно, если только люди могут при помощи тела выразить стремления души. Пони­маю, что слово "душа" может быть неправильно понято, а потому предлагаю заменить его на сло­во "интуиция". Если же и оно не годится, давайте скажем "первичные эмоции" - это будет самым научным определением, хотя охватывает менее широкий крут понятий, нежели предыдущие тер­мины.

3. Я побуждаю своих подчиненных к тому, чтобы пе­ред уходом на службу они вместо гимнастики или аэробики танцевали в течение часа (самое малое). Это стимулирует дух и плоть тех, кто начинает день, возбуждая в них творческий, креативный импульс, а аккумулированная ими энергия потом воплощается в служебную деятельность.

4. Служащие и клиенты банка живут в одном и том же мире: реальностью становится не более чем цепь электростимулов в нашем мозгу. То, что, как нам кажется, мы "видим", есть воздействие импульсов энергии на совершенно темную зону мозга. Сле­довательно, мы можем изменить реальность, если обретем синтонность, то есть настроимся на ту же волну. По неведомым мне причинам радость - за­разительна, точно так же как воодушевление и любовь. Или как печаль, подавленность, нена­висть - все, что может быть интуитивно воспри­нято клиентами и сослуживцами. Для того чтобы улучшить работу, необходимо создать механизмы, которые будут удерживать позитивные стимулы.

- Эзотерика какая-то, - сказала дама из канадско­го агентства паевых фондов.

Я немного смешался - значит, никого не сумел убе­дить? Сделал вид, что пропустил эту реплику мимо ушей и, собрав всю свою творческую энергию, нашел концовку, выдержанную в техническом ключе:

- Банк должен ассигновать определенные средства на изучение этих механизмов, которые могут повысить наши прибыли.

Этот финал казался мне более или менее удовлетво­рительным - до такой степени, что я решил не исполь­зовать две остававшиеся у меня минуты. По окончании этого утомительного семинара, уже вечером, генераль­ный директор пригласил меня поужинать вместе и сде­лал это на виду у моих коллег - так, словно намеревался показать всем, что поддерживает меня в моих начинани­ях. Прежде такой возможности мне не представлялось, и теперь я хотел использовать ее наилучшим образом: говорил о расширении зоны охвата, об инвестициях, о рынке акций. Однако он прервал меня - его интересо­вало лишь то, чему я выучился у Афины.

А под конец, к моему удивлению, он перевел разго­вор на личные дела:

- Я знаю, что вы имели в виду, когда упомянули о времени. В начале года, на рождественских каникулах, я решил посидеть в саду возле дома. Достал из почтового ящика газету - ничего интересного: лишь то, что, по мне­нию журналистов, мы должны знать, о чем обязаны иметь представление и к чему должны относиться так или эдак.

Захотелось позвонить кому-нибудь из моей коман­ды, но я счел эту мысль абсурдной - ведь все уже были в кругу семьи. Я пообедал с женой, детьми и внуками, вздремнул, а когда в два часа дня проснулся, понял, что впереди еще три дня полного безделья. Как ни приятно мне было общаться с близкими, вскоре я начал чувство­вать собственную никчемность.

На следующий день, благо свободного времени было в избытке, я прошел медицинское обследование, кото­рое, к счастью, не обнаружило у меня ничего серьезно­го. Потом отправился к зубному врачу, но и тот сказал, что у меня все в порядке. Потом опять был обед в кру­гу семьи и послеобеденный сон до двух часов. И снова, проснувшись, я понял, что мне решительно не на чем сосредоточить внимание.

Я даже слегка испугался - разве не должен я что-то делать? Впрочем, если бы потребовалось придумать себе занятие, то я бы с этим справился довольно легко: заме­нить перегоревшие лампочки, сгрести опавшие листья в саду, подумать о развитии кое-каких проектов, упо­рядочить компьютерные файлы… Да мало ли что?! В эту минуту я вспомнил о том, что казалось мне делом чрез­вычайной важности - бросить в почтовый ящик, на­ходящийся примерно в километре от моего загородного дома, забытую на столе поздравительную открытку.

И вдруг сам удивился: а почему надо отправлять ее непременно сегодня? Разве нельзя остаться дома и во­обще ничего не делать?

Вереница мыслей пронеслась в моей голове. Вспом­нились приятели, озабоченные событиями, которые еще не случились, знакомые, заполняющие каждое мгновение своей жизни делами и заботами, мне кажу­щимися совершенной ерундой, вспомнились долгие и бессмысленные телефонные разговоры. Вспомнились мои директора, придумывающие себе работу, чтобы оправдать свои должности, вспомнились их подчинен­ные, которые, не получив задания на день, терзаются страхом - не значит ли это, что от них нет больше про­ка и пользы? Вспомнилось, как страдает моя жена из-за того, что наш сын развелся, а сын - из-за того, что наш внук нахватал двоек в школе, а сам этот внук - из-за того, что причиняет огорчения родителям. При этом все мы знаем, что отметки не так уж важны.

И ради того, чтобы не трогаться с места, я выдержал долгую и ожесточенную борьбу с самим собой. И мало-помалу снедавшая меня жажда деятельности сменилась созерцательным настроением. Вот тогда я начал слы­шать голос своей души - или интуиции, или "первич­ных эмоций", смотря по тому, во что вы верите. И эта часть меня безумно хочет высказаться, но я вечно занят и мне не до нее.

В моем случае не танец, а полнейшее безмолвие, от­сутствие 'Малейшего звука, тишина и неподвижность помогли мне вступить в контакт с самим собой. Можете мне не верить, но я нашел ключ к решению многих про­блем, не дававших мне покоя, хотя именно в те минуты, когда я сидел здесь, они отодвинулись в какую-то даль­нюю даль. Я не увидел Господа, но отчетливо осознал, какие решения следует принять.

Прежде чем уплатить по счету, генеральный пред­ложил мне направить Афину в Дубай, где наш банк от­крывал свое отделение и риски были значительны. Как первоклассный менеджер, он понял, что я уже усвоил все, что требовалось, и теперь эта сотрудница могла бы принести больше пользы в другом месте. Сам того не зная, он помог мне выполнить мое обещание.

Вернувшись в Лондон, я тотчас предложил Афине новую должность, и она согласилась без колебаний. Сказала, что свободно говорит по-арабски (я знал о ее происхождении). Но работать ей предстоит не с мест­ными, а с иностранцами, ответил я и поблагодарил ее за помощь. Она не проявила ни малейшего интереса к моей барселонской лекции и спросила только, когда ей надо быть готовой к отъезду.

Я и сейчас не знаю, соответствует ли действитель­ности ее рассказ о женихе из Скотланд-Ярда. Будь это так, ее убийцу давно бы уже схватили - ибо я не верю ни единому слову из того, что понаписали газеты на­счет этого преступления. Я очень хорошо разбираюсь в финансовом строительстве, я могу даже позволить себе роскошь сказать, что танец помогает банковским клеркам работать лучше, но никогда не пойму, почему лучшая в мире полиция одних убийц хватает, а других оставляет на свободе.

Впрочем, сейчас это уже не имеет значения.




Набиль Альайхи, возраст неизвестен, бедуин


Что говорить, приятно узнать, что моя фотография висела у Афины на по­четном месте. Но я не верю, что моя наука могла хоть в чем-то ей пригодиться. Она приехала сюда, в самое сердце пустыни, с трехлетним сыном на руках. Откры­ла сумку, вытащила магнитофон и села у моего шатра. Я знал, что городские называют мое имя чужестранцам, охочим до местной кухни, и сразу сказал, что, мол, до ужина еще далеко.

- Я не за тем сюда приехала, - отвечала она. - Ваш племянник Хамид - клиент банка, где я работаю, - сказал мне, что вы - мудрец.

- Хамид - молод и глуп. Говорит, что я мудр, но ни­когда не следует моим советам. Пророк Мухаммед, да пребудет с ним благословение Бога, вот он был истинно мудр.

Потом я указал на ее машину:

- Не стоит водить машину по незнакомой местно­сти. И тем более - без проводника.

Вместо ответа она включила магнитофон. В следу­ющее мгновение я видел только, как эта женщина за­порхала над песчаными барханами. Сын глядел на нее с радостным изумлением. Музыка заполняла, казалось, все пространство пустыни. Завершив танец, она спро­сила, понравилось ли мне.

Я сказал - понравилось. В нашей религии есть ответ­вление, приверженцы которого танцуют, чтобы встре­титься с Аллахом, благословенно будь Его Имя! (Назва­ние этого течения в исламе - суфизм. - Прим. ред.)

- Ну, хорошо, - сказала женщина, чье имя было - Афина. - С первых дней жизни я чувствовала, что должна приблизиться к Богу, но постоянно удаляюсь от него. Музыка была одним из путей, ведущих к нему, но этого недостаточно. Всякий раз, как я начинаю танце­вать, я вижу свет, и свет этот велит мне идти дальше. Я больше не могу учиться у себя самой - теперь мне нужен тот, кто научит меня остальному.

- Аллах в милосердии своем всегда рядом с нами, - ответил я. - Живи достойно, и этого будет достаточно.

Но слова мои не убедили женщину. Тогда я сказал, что занят и мне надо готовить ужин для туристов, ко­торые скоро появятся. Но Афина ответила, что согласна ждать, сколько надо.

- А ребенок?

- Не беспокойтесь о нем.

Занимаясь обычными своими делами, я то и дело по­глядывал на мать и сына: казалось,что они сверстники, - наперегонки носились по пустыне, катались в песке, играли. Тут проводник привел трех немецких туристов. За ужином они попросили пива, и мне пришлось отве­тить, что вера не позволяет мне ни пить самому, ни по­давать другим спиртное. Я пригласил Афину и ее ребен­ка отведать моего угощения, и один из туристов очень оживился при неожиданном появлении женщины. Ска­зал, что очень богат, собирается купить здесь земли, ибо верит, что у здешних мест - большое будущее.

- Я тоже в это верю, - отвечала она.

- Так, может быть, мы с вами отойдем в сторонку и без помехи обсудим возможность…

- Нет, - прервала она его и протянула свою визит­ку. - Если угодно, вот мой банк.

Туристы вскоре уехали, а мы сели у входа в шатер. Мальчик уснул. Я принес одеяла. Мы загляделись на звездное небо. Долгое молчание прервал ее вопрос:

- Так почему же Хамид считает вас мудрецом?

- Потому, должно быть, что я наделен большим тер­пением, нежели он. В свое время я пытался преподать ему свое искусство, но Хамида интересовало только, как бы заработать - побольше и побыстрее. Теперь, наверно, он уверен, что мудрее меня: у него есть квартира и яхта, а я сижу посреди пустыни, обслуживая редких туристов. Ему невдомек, что мне нравится то, что я делаю.

- Боюсь, вы ошибаетесь: было бы невдомек - не стал бы рассказывать о вас всем и каждому, причем - с большим уважением. А что вы называете "своим ис­кусством"?

- Сегодня я видел, как ты танцуешь. Я делаю то же самое, только движется не тело, а буквы, - ответил я.

Мои слова удивили ее.

- Я приближаюсь к Аллаху - благословенно будь Его Имя! - через каллиграфию, через поиски совер­шенного смысла для каждого слова. Одна-единственная буква требует, чтобы мы вложили в нее всю таящуюся в ней силу - так, словно мы вырезаем или высекаем ее значение. И когда священные тексты будут написаны, в них пребудет душа человека, послужившего орудием для того, чтобы они распространились по всему свету. И не только священные тексты - все, что мы доверяем бумаге. Ибо рука, выводящая строчки, есть отражение души пишущего.

- Вы научите меня тому, что знаете сами?

- Ну, прежде всего, я не уверен, что человек, пере­полненный энергией, будет усидчив и терпелив. Кроме того, это искусство не принадлежит к твоему миру, где истины не выводят от руки, а печатают машинами, да притом еще - не слишком задумываясь над тем, исти­ны ли это.

- И все же я хочу попробовать.

И вот целых полгода эта женщина, которая, каза­лось, минутки не посидит спокойно и проявляет свои чувства так пылко и бурно, приходила ко мне по пятни­цам. Сын ее садился в уголке, брал листок и кисточку и тоже старался выразить своими рисунками предопре­деленное небесами.

Я видел, каких неимоверных усилий стоило ей си­деть неподвижно, в одной и той же позе, и спрашивал: "Неужели не можешь найти иного способа развлечься?" А она отвечала: "Я нуждаюсь в этом, мне нужно успо­коить душу, и ведь я еще не научилась всему, чему ты можешь меня научить. Свет Вершины говорит мне, что я должна продолжать". Я никогда не спрашивал, что это за Вершина, - какое мне до этого дело?

Прежде всего ей следовало научиться терпению, и это было труднее всего.

Каллиграфия - это не только способ выразить мысль, но и размышление о смысле каждого слова. По­скольку я не считал, что Коран будет пригоден для чело­века, воспитанного в другой вере, мы начали работать над текстами одного арабского поэта. Я диктовал ей по буквам, чтобы она могла сосредоточиться на том, что делает в настоящую минуту, а не пыталась сразу узнать значение слова, фразы или стиха.

- Кто-то сказал мне, что музыка сотворена Богом и быстрое движение необходимо людям, чтобы устано­вить контакт с самими собой, - однажды сказала Афи­на. - На протяжении многих лет я видела, что это так и есть, а вот теперь заставляю себя делать самое труд­ное - замедлять шаги. Почему же терпение так важно?

- Потому что терпение учит вниманию.

- Но ведь я способна танцевать, повинуясь лишь голосу собственной души, которая понуждает меня со­средоточиться на чем-то большем, нежели я сама, и поз­воляет вступать в контакт с Богом, если только можно употребить здесь это слово. И танец помогал мне пре­образить очень многое, включая даже собственную работу. Так вот я и спрашиваю: разве не душа - самое главное? Самое важное?

- Да, это так. Но если душа сумеет связаться, соеди­ниться с разумом, ей под силу будут великие изменения.

Мы продолжали наши совместные труды. Я знал: настанет минута, когда надо будет сказать Афине то, что она еще не готова услышать, - и потому старался не терять времени даром, готовя ее дух. Я объяснил, что мысль возникла раньше слова. А раньше мысли была искра Божья. Все, решительно все на этом свете ис­полнено смысла, и самая наималейшая малость должна быть принята в расчет.

- Я научила свое тело выражать все, что испытыва­ет душа, - сказала она.

- А теперь обучи только свои пальцы - так, чтобы ими одними выразить все ощущения твоего тела. И пусть вся твоя неимоверная сила сосредоточится в них.

- Вы - настоящий учитель.

- А что такое "учитель"? Я тебе отвечу. Это не тот, кто учит чему-либо, а тот, кто побуждает ученика вы­явить самое лучшее, что есть в нем, чтобы раскрыть то, что ему уже известно.

Я чувствовал, что Афине уже приходилось испы­тывать такое, хоть, может быть, давно, в ранней юно­сти. Написанное выявляет личность человека, так что я узнал, что она была любима - и не только сыном, но также и родителями и - в течение какого-то вре­мени - мужчиной. Я понял и то, что Афина наделена мистическими дарованиями, но старался, чтобы она не показывала их, ибо они могут и устроить ее встречу с Богом, но способны и погубить.

Я не ограничивался тем лишь, чтобы она овладела техникой, но пытался открыть ей философию калли­графов. ,

- Перо, которым ты сейчас выводишь эти стихи, - это всего лишь орудие. У него нет своей воли, оно по­корно желанию того, кто держит его в руке. И в этом его сходство с тем, что мы именуем "жизнь". Многие люди в этом мире исполняют некую роль, не сознавая, что невидимая Рука направляет их. В этот миг в твоих руках зажато перо или кисть, в которых сосредоточены все намерения твоей души. Постарайся осознать важ­ность этого.

- Я понимаю… И еще я вижу, как важно сохранять изящество. Потому что вы требуете, чтобы я начинала писать лишь после того, как приму определенную позу и проникнусь уважением к материалу, который собира­юсь использовать.

Ну а как же иначе? По тому, насколько сильно будет ее уважение к перу или кисточке, узнается, что для того, чтобы научиться писать, необходимо невозмутимое изя­щество. А спокойствие идет от сердца.

- Изящество - это не что-то поверхностное, а спо­соб, который открыл человек для того, чтобы оказать уважение жизни и труду. И потому, когда ты почувству­ешь, что тебе неудобно в этой позе, не думай, что она не­естественна или вычурна. В том, как трудно находиться в ней, и кроется ее истинность. Она заставляет и бума­гу, и перо гордиться тем, что ради них ты прилагаешь такие усилия. И бумага перестает быть просто ровной и белой поверхностью, ибо обретает глубину всего, что будет написано на ней.

Изящество - это правильная поза, которая позволит написанному быть превосходным. Не так ли и с жиз­нью? Отбросив все поверхностное и наносное, человек познает простоту и сосредоточенность: чем проще и чем скромнее поза, тем красивей она будет в итоге, несмотря на то, что поначалу покажется неудобной.

Время от времени Афина рассказывала мне о сво­ей работе - о том, что все делала с воодушевлением и вот недавно получила предложение от одного могу­щественного эмира. Он пришел в банк не за деньгами (у эмиров для этой цели имеется множество слуг), а что­бы повидаться с приятелем, этот банк возглавлявшим. В разговоре он упомянул, что подыскивает специалиста по продаже земельных участков, и спросил, не заинте­ресуется ли она такой работой.

Кто захочет покупать земли посреди пустыни или порт, не находящийся в центре мира? - подумал я, но промолчал. Оглядываясь теперь назад, я доволен, что сумел тогда удержаться от замечания.

Один-единственный раз говорила она о любви к мужчине, хотя появлявшиеся у моего шатра туристы, встречая там Афину, неизменно пытались так или иначе снискать ее благосклонность. Обычно она не обращала на их заигрыванья внимания, пока один из них как-то не сказал, что знает ее возлюбленного. Афина побледне­ла, бросила быстрый взгляд на своего сына, который, по счастью, не прислушивался к разговору.

- Откуда?

- Да я шучу, - отвечал турист. - Просто хотел вы­яснить, свободна ты или нет.

Афина ничего на это не сказала, а я понял, что муж­чина ее жизни и отец ее сына - разные люди.

В другой раз она пришла раньше обычного. Расска­зала, что уволилась из банка и теперь продает земель­ные участки, так что свободного времени стало больше. Я ей объяснил, что раньше назначенного часа урок на­чать все равно не смогу - у меня много дел.

- Я могу соединить две вещи - движение и непо­движность. Радость и концентрацию.

С этими словами направилась к машине, взяла маг­нитофон. С того дня перед началом занятий она тан­цевала в пустыне, а мальчик носился вокруг матери. А когда та усаживалась и брала перо, рука ее была твер­же, чем всегда.

- Есть два вида букв, - объяснял я. - Первые вы­водятся тщательно, но без души. В этом случае, какой бы превосходной техникой ни владел каллиграф, он со­средоточен только на мастерстве - и не совершенству­ется. Он начнет повторяться, он остановится в своем росте, а однажды просто бросит свое занятие, ибо оно ему смертельно надоест.

Второй вид - когда есть высокая техника, но есть и душа. Для этого нужно, чтобы намерение пишущего пришло в согласие со словом: в этом случае даже самые печальные стихи уже не облекаются в одежды трагедии, но становятся простыми фактами, что встречаются нам на пути.

- А что ты будешь делать с этими рисунками? - спросил мальчик на чистейшем арабском языке. Он, хоть и не понимал наш разговор, всячески пытался принять участие в том, чем была занята его мать.

- Продам.

- А я тоже могу продавать свои рисунки?

- Не можешь, а должен. Когда-нибудь разбогатеешь на этом и будешь помогать маме.

Он остался доволен моим ответом и снова занялся тем, что делал раньше, - принялся гоняться за разно­цветной бабочкой.

- А что я буду делать с моими текстами? - спроси­ла тогда Афина.

- Ты познала усилие, потребное для того, чтобы принять правильную позу, успокоить свою душу, про­яснить намерение, с уважением отнестись к каждой букве каждого слова. Практикуй все это дальше. После долгой практики поймешь, что уже не думаешь о том, какие движения делать, - все они станут частью твоего бытия. Но прежде чем прийти в такое состояние, надо снова и снова практиковать и повторять, повторять. Снова и снова. А потом опять - снова и снова.

Погляди, как хороший кузнец работает со сталью. На взгляд постороннего он повторяет одни и те же движе­ния - бьет себе да бьет молотом. Но тот, кто искушен в искусстве каллиграфии, знает - всякий раз, как он поднимает молот, он опускает его с разной силой. Рука делает одно и то же, но совсем близко от поковки она понимает, надо ли ударить резче или мягче. Точно так же обстоит дело с повторяющимся упражнением: оно всякий раз - разное.

Придет момент, когда больше не надо будет думать о том, что делаешь. Ты сам становишься буквой, тушью, бумагой, словом.

Момент этот пришел почти через год. К этому вре­мени Афину уже знали в Дубае, она рекомендовала многим своим клиентам поужинать в моем шатре, и благодаря им я понял, что карьеру она делает блестя­щую - продает куски пустыни! Однажды вечером в сопровождении многочисленной свиты появился даже сам эмир. Поначалу я растерялся от неожидан­ности - не ждал такого высокого гостя, - однако он успокоил меня и поблагодарил за все, что я делаю для Афины.

- Замечательный человек. И к ее редкостным ка­чествам добавилось и то, чему вы ее научили. Я поду­мываю о том, чтобы выделить ей долю в компании. И о том, чтобы направить других моих сотрудников изучать каллиграфию - особенно теперь, когда Афина уезжает на месяц в отпуск.

- Каллиграфия,- ответил я,- это всего лишь один из способов, которые даровал нам Аллах, благо­словенно будь Его Имя. Способов научиться терпению и взвешенности суждений, уважительности и изяще­ству. Но всем этим можно овладеть и…

- В танце, - вставила Афина, стоявшая рядом.

- Или в продаже недвижимости,- договорил я.

Когда все уехали, а мальчик растянулся в углу ша­тра - глаза у него слипались, - я принес бумагу и перо и попросил Афину написать что-нибудь. Но на полуслове взял перо у нее из рук. Настал час сказать то, что следовало сказать. Я предложил ей немного пройтись.

- Ты уже научилась всему, что тебе требовалось. Твой почерк с каждым днем обретает все больше свойств и черт твоей личности. Это уже не повторение чужого, а созидание своего. Ты усвоила завет великих мастеров живописи: чтобы нарушать правила, надо сначала узнать их и научиться их соблюдать.

Ты уже не нуждаешься в инструментах, тебе больше не нужны ни бумага, ни тушь, ни перо, ибо путь - важ­ней, чем то, что побудило тебя пуститься в путь. Од­нажды ты рассказала мне, что человек, научивший тебя танцевать, воображал музыку в своей голове, но даже так мог в точности повторить нужный ритм.

- Так оно и было.

- Если бы слова сливались воедино, они лишились бы смысла или страшно затруднили бы его постижение. Необходимо пустое пространство. Пробелы.

Она кивнула.

- А ты, хоть и владеешь словами, но еще не на­училась управлять пробелами. Когда ты собранна, твоя рука не знает погрешностей. Но, перескакивая от слова к слову, она теряется.

- Откуда вы это узнали?

- Ответь лучше, прав ли я.

- Правы. Совершенно правы. На какие-то доли се­кунды, прежде чем сосредоточиться на следующем сло­ве, я теряюсь. То, о чем я не желаю думать, упорно лезет на поверхность и пытается подчинить меня себе.

- И ты прекрасно знаешь, что это такое.

Афина знала, но не произнесла ни слова, покуда мы не вернулись в шатер. Глаза ее наполнились слезами, хотя она изо всех сил сдерживала их.

- Эмир сказал, что ты уезжаешь в отпуск.

Она открыла дверцу, села за руль, завела машину. В течение нескольких минут лишь рокот мотора огла­шал тишину пустыни.

- Я знаю, о чем вы говорите, - произнесла она на­конец. - Когда пишу, когда танцую, меня ведет Мать, сотворившая все сущее. Когда я гляжу на спящего Ви­ореля, я знаю, что мой мальчик знает: он - плод моей любви к его отцу, которого я не видела уже больше года. А вот я…

Она осеклась. И молчание было подобно пробелу между словами.

- …а вот я не знаю, чья рука качала меня в колыбе­ли. Чья рука вписала меня в книгу мира сего.

Я лишь кивнул в знак согласия.

- Как по-вашему, это важно?

- Не всегда. Но в твоем случае - пока не дотро­нешься до этой руки, не сможешь улучшить… каллигра­фию, скажем так.

- Не думаю, что надо искать человека, никогда не дававшего себе труда любить меня.

Она захлопнула дверцу, улыбнулась и резко рванула с места. Вопреки произнесенным ею словам, я знал, ка­ков будет ее следующий шаг.




Самира Р. Халиль, мать Афины


Мне казалось, что ее про­фессиональные достижения, ее умение зарабатывать деньги, ее новая любовь, ее радость, когда она играла с маленьким сыном, - словом, все отошло на второй план. Я была просто в ужасе, когда Шерин сообщила мне о своем решении - найти ту, кто произвел ее на свет.

Сначала я утешала себя: разумеется, никакого прию­та больше не существует, личные дела давно уничтоже­ны, чиновники окажутся непреклонны, правительство падет и границы закроют, или чрево, когда-то вынаши­вавшее Афину, уже давно обратилось в прах. Но этих утешений хватило ненадолго: мне ли было не знать, что для моей дочери препятствий не существует, ибо она способна на все.

До сей поры эта тема у нас в семье была под запре­том. Шерин знала, что она - наша приемная дочь, ибо бейрутский психиатр посоветовал рассказать ей, когда немного подрастет, всю правду. Но она никогда не спра­шивала, откуда она, из какой страны, - для нее, как и для нас с мужем, отчизной был Бейрут.

Приемный сын одной моей подруги покончил с со­бой в шестнадцать лет, когда у него родилась сестра, - я помнила об этом, и потому мы с мужем больше не за­водили детей и шли на любые жертвы, чтобы Шерин поняла: она - единственная причина моей любви, ра­дости и печали, надежд и упований. И все равно она этого вроде бы не замечала. О Боже мой, как неблаго­дарны могут быть дети!

Я хорошо знала свою дочь и понимала, что доказы­вать что-либо бессмысленно. Целую неделю мы с мужем почти не спали, а утром и вечером она бомбардирова­ла нас одним и тем же вопросом: "Как называется тот румынский город, где я родилась?" В довершение все­го Виорель постоянно плакал, как будто сознавая, что происходит рядом с ним.

Я решила снова проконсультироваться с психиа­тром. И спросила, почему молодая женщина, у которой есть все, постоянно чувствует себя обделенной и не­счастной.

- Все мы хотим знать, откуда мы, - сказал мне врач. - Это фундаментальный философский вопрос. А что касается вашей дочери, то я считаю ее интерес к своим корням вполне оправданным. Разве вас это не интересовало бы?

Нет, отвечала я. Даже наоборот: я считала бы, что это опасно - искать человека, отвергшего и бросивше­го меня, когда я была лишена сил, чтобы выжить.

- Вместо того чтобы противодействовать, попро­буйте помочь ей, - настаивал психиатр. - Быть может, увидев, что вы не возражаете, она откажется от своей идеи. Год, проведенный вдали от всех ее близких, дол­жен был развить в ней некий, как мы говорим, эмоцио­нальный голод, который она пытается теперь утолить такими вот мелкими провокациями. И устраивает их с единственной целью - убедиться, что ее любят.

Лучше бы Шерин сама пошла к психиатру - тогда бы я поняла причины ее поведения.

- Демонстрируйте доверие, не рассматривайте все это как угрозу. Но если она и после этого все же захочет уехать, вам остается только смириться и сообщить ей то, о чем она просит. Насколько я понимаю, она всегда была проблемной девочкой. Как знать, может быть, эти поиски укрепят ее?

Я спросила, есть ли у психиатра дети. Он ответил: "Нет", и я поняла, что напрасно обратилась к нему за советом.

В тот же вечер, когда мы сидели у телевизора, Шерин вновь взялась за свое:

- Что вы смотрите?

- Новости.

- Зачем?

- Хотим знать, что происходит в Ливане, - ответил мой муж.

Я почувствовала подвох, однако было уже поздно. Шерин моментально воспользовалась ситуацией.

- Вот видите, вам интересно, что происходит в стране, где вы родились. Вы обвыклись в Англии, об­завелись друзьями, живете спокойно и безбедно, папа много зарабатывает здесь. И все-таки продолжаете по­купать ливанские газеты, щелкаете пультом, пока не наткнетесь на какой-нибудь репортаж из Бейрута. Вы воображаете будущее исходя из своих представлений о прошлом и не отдаете себе отчета в том, что эта война не кончится никогда. Скажу иначе: теряя связь со сво­ими корнями, вы думаете, что утратили связь с миром. Так неужели же вам трудно понять мои чувства?!

- Ты - наша дочь.

- Да. И навсегда ею останусь. Я горжусь этим. По­жалуйста, не сомневайтесь в моей любви к вам, в том, как я благодарна вам за все, что вы для меня сделали. И я прошу только одного - позвольте мне побывать на моей истинной родине. Может быть, я спрошу женщи­ну, которая произвела меня на свет, почему она бросила меня, а может быть, и не стану, а просто взгляну ей в глаза. Если не сделаю этого, буду презирать себя за тру­сость и никогда не смогу постичь суть и смысл пробела.

- Какого пробела?

- В Дубае я изучала каллиграфию. Я танцую при всяком удобном случае. Но музыка существует лишь потому, что существуют паузы. А фразы - лишь благо­даря пробелам. Занимаясь чем-нибудь, я чувствую себя полноценным человеком, но ведь никто не может дей­ствовать на протяжении двадцати четырех часов кря­ду. И вот, когда я останавливаюсь, остро ощущаю, что чего-то не хватает.

Вы часто говорили мне, что я с рождения отличалась беспокойным нравом. Но ведь я не выбирала себе такую манеру поведения - мне бы тоже хотелось сидеть здесь и смотреть телевизор. Однако это невозможно: мысли в голове несутся без остановки. Иногда мне кажется - я схожу с ума: я должна постоянно что-то делать - тан­цевать, писать, продавать земельные участки, заботить­ся о Виореле, читать все, что подвернется под руку. Вы считаете, что это нормально?

- Такой уж у тебя темперамент, - сказал мой муж.

На этом разговор оборвался так же, как и все пред­шествующие: Виорель заплакал, Шерин замкнулась в молчании, а я в очередной раз убедилась в том, до чего же неблагодарны дети по отношению к своим родите­лям, а ведь те столько сделали для них. Однако наутро, за кофе, прерванный разговор возобновил мой муж.

- Некоторое время назад, когда ты работала в Ду­бае, я побывал в Бейруте, хотел понять, нельзя ли нам вернуться на родину. Нашего дома больше не существу­ет, но страна восстанавливается, хотя в ней стоят ино­странные войска и время от времени происходят втор­жения. Я так обрадовался тогда и подумал: быть может, пришло время все начать заново? И эти слова "начать заново" вернули меня к действительности: я понял, что уже миновал тот рубеж, до которого можно позволить себе такую роскошь. Теперь я хочу лишь продолжать то, что делаю, а рисковать, затевая что-нибудь новое, боль­ше не намерен.

Я стал искать людей, с которыми когда-то общался, встречался, пил виски по вечерам. Большинства уже нет, а оставшиеся постоянно жалуются на гнетущее чувство неуверенности в завтрашнем дне. Я прошелся по знакомым местам и повсюду ощущал себя посторон­ним - мне там больше ничего не принадлежало. А хуже всего - то, что мечта о возвращении меркла и тускнела с каждой минутой, с каждым шагом по улицам когда-то родного города.

И все же это было необходимо. Песни изгнания про­должают звучать в моей душе, и я знаю, что никогда больше не буду жить в Бейруте. Но дни, проведенные там, помогли мне осознать, где я нахожусь ныне, и оце­нить каждую секунду, проведенную в Лондоне.

- Что ты хочешь мне этим сказать?

- Что ты права. Быть может, и в самом деле стоит понять смысл пробелов. Отправляйся, мы присмотрим за Виорелем.

Он ушел к себе в кабинет и вернулся, держа в руках желтоватую папку, где хранились документы об удоче­рении, - и протянул ее Шерин. Потом поцеловал ее и сказал, что ему пора на службу.




Хирон Райан, журналист


В то утро 90-го года из окна моего номера на шестом этаже отеля я мог видеть лишь здание правительства. На крыше только что подняли го­сударственный флаг, указывая точное место, откуда на вертолете бежал страдающий манией величия диктатор, которому спустя несколько часов предстояло принять смерть от руки тех, кого он угнетал двадцать два года.

Дома старой постройки были снесены по приказу Чаушеску - он мечтал выстроить новую столицу, спо­собную соперничать с Вашингтоном. Бухарест мог бы гордиться званием города, подвергшегося наибольшим разрушениям, не связанным с военными действиями или природной катастрофой.

В день приезда я в сопровождении переводчика пред­принял было прогулку по улицам румынской столицы, но не увидел ничего, кроме нищеты и растерянности. У меня возникло стойкое ощущение, что здесь нет ни будущего, ни прошлого, ни настоящего, а люди живут словно бы в некоем подобии лимба, не зная толком, что происходит в их стране и в остальном мире. Десять лет спустя, вернув­шись туда и увидев страну, восставшую из пепла, я понял, что человек способен преодолеть любые трудности - и румынский народ дал прекрасное тому доказательство.

Но в то серое утро, стоя в сером холле убогого отеля, я беспокоился лишь о том, сумеет ли переводчик раздо­быть автомобиль и достаточный запас бензина, чтобы можно было продолжить сбор материала для докумен­тального фильма, заказанного мне Би-би-си. Переводчик задерживался, и я пребывал в сомнениях: уж не придется ли возвращаться в Англию ни с чем? А ведь я уже вложил немалые деньги в контракты с историками, в сценарий, в съемки нескольких интервью. Однако телекомпания, прежде чем подписать окончательный договор, требо­вала, чтобы я отправился в некий замок и сам убедился, в каком состоянии он находится. Путешествие грозило обойтись куда дороже, нежели я предполагал.

Попытался дозвониться моей подруге - телефо­нистка сообщила, что ждать соединения придется не меньше часа. Переводчик с машиной мог появиться с минуты на минуту, времени терять было нельзя, и я ре­шил не рисковать.

Попытался найти какую-нибудь газету на англий­ском - тщетно. Чтобы скрасить ожидание, принялся разглядывать - как можно более незаметно - людей, пивших чай в холле и, вероятно, не имевших никакого отношения к тому, что происходило здесь в прошлом году, когда начались народные восстания, когда хлад­нокровно убивали мирных жителей Тимишоара, когда шли уличные бои с грозной "секуритате", отчаянно пытавшейся удержать ускользающую власть. Я заметил троих американцев, весьма привлекательную женщину, которая, впрочем, не отрывалась от журнала мод, и це­лую группу людей, сидевших за столом и громко пере­говаривавшихся на неведомом мне наречии.

Я уж собирался было в тысячный раз подойти к две­рям отеля и выглянуть наружу - нет ли моего перевод­чика, - когда вошла она. Мне показалось, что ей - лет двадцать (Афине было 23 года, когда она поехала в Ру­мынию. - Прим. ред.). Она села за столик, заказала себе что-то на завтрак, и я услышал английскую речь. Никто из мужчин не обратил внимания на вошедшую, а вот дама, листавшая журнал мод, подняла голову.

То ли от снедавшего меня беспокойства, то ли от тоски, которую наводил на меня этот отель, я набрал­ся смелости и подошел к столику этой девушки - чего обычно не делаю, - обратившись к ней с каким-то ни­чего не значащим замечанием.

Она улыбнулась, назвала свое имя - и я насторо­жился. Проститутка? Но она говорила по-английски без малейшего акцента и была скромно одета. Я решил ни о чем не расспрашивать и стал говорить о себе, при­чем заметил, что женщина за соседним столом отложи­ла журнал и внимательно прислушивается.

- Я - независимый тележурналист, сейчас работаю на Би-би-си и вот пытаюсь понять, как бы мне добрать­ся до Трансильвании…

При этих словах глаза ее блеснули.

- …чтобы собрать материал для фильма о вампи­ре, - договорил я и выждал, зная, что это всегда пробуждает в людях любопытство. Однако здесь произо­шло обратное: едва лишь я упомянул о цели поездки, искра интереса в ее глазах погасла.

- Сядьте в автобус, только и всего, - ответила она. - Хоть я и не верю, что найдете то, что ищете. А хотите по­больше узнать о Дракуле - почитайте книжку. Автор, впрочем, никогда не бывал там, куда вы собрались.

- А вы-то бывали в Трансильвании?

- Не знаю…

Но это не было ответом: возможно, она, хоть и гово­рила как настоящая англичанка, просто не нашла нуж­ных слов.

- …но направляюсь как раз туда. На автобусе, ра­зумеется.

По одежде ее трудно было принять за искательницу приключений, которая колесит по свету в поисках экзо­тических мест. Я вновь подумал о том, не проститутка ли она, - быть может, это лишь способ заинтриговать меня.

- Может быть, вас подвезти?

- Я уже взяла билет.

Но я продолжал уговаривать ее, думая, что это - всего лишь кокетство. Она не соглашалась, твердя, что хочет путешествовать в одиночку. Тогда я спросил, от­куда она родом, и заметил, как она замялась, прежде чем ответить:

- Из Трансильвании, я же сказала.

- Вы не совсем так сказали. Но, как бы то ни было, смогли бы помочь мне в выборе натуры для съемок.

Внутренний голос шептал мне, что отступать нель­зя - надо попытаться еще раз: я решил, что все же имею дело с проституткой, и мне очень бы хотелось заполучить такую спутницу. Однако вежливо, но твердо она отклонила мое предложение. Тут с ней заговорила женщина, сидевшая за соседним столиком, причем мне показалось - с целью защитить мою собеседницу. На­стаивать было неудобно, и я отступился.

Вскоре появился запыхавшийся переводчик и сооб­щил, что все улажено, но обойдется несколько дороже, чем предполагалось. (Кто бы сомневался!) Поднялся в свой номер, взял загодя собранный чемодан, сел в рус­ский, разваливающийся на кусочки автомобиль, и дви­нулся по широким проспектам, где почти не было улич­ного движения, везя с собой маленький фотоаппарат, вещи, заботы, бутылки с минеральной водой, сэндви­чи - и неотступно преследующий меня образ.

В последующие дни, пока я пытался сочинить сцена­рий о Дракуле как о реальном историческом персонаже и брал интервью у местных крестьян и интеллигентов по поводу этого мифа (толку от этих бесед, как я и пред­полагал, было мало), меня вдруг осенило: я не только и не столько пытаюсь смастерить документальный фильм для британского телевидения, сколько мечтаю о новой встрече с девушкой - высокомерной, неприветливой, каждым словом и жестом заявляющей о собственной самодостаточности, - которую встретил в ресторане бухарестского отеля. Она должна сейчас быть здесь, ря­дом со мной. Я не знал о ней совершенно ничего - ни­чего, кроме имени, - но, подобно вампиру, она высасы­вала из меня всю энергию.

Чушь какая-то, полная бессмыслица, нечто такое, что недопустимо и невозможно в моем мире и в мире тех, кто рядом со мной.




Дейдра О'Нил, она же Эдда


Не знаю, что вы будете де­лать здесь. Но что бы ни делали, должны идти до конца. Она взглянула на меня удивленно:

- Кто вы такая?

Тогда я заговорила о женском журнале, лежавшем передо мной, и мужчина за соседним столиком, вы­ждав немного, поднялся и вышел. Теперь я могла ска­зать, кто я.

- Если вас интересует моя профессия, то несколько лет назад я окончила медицинский факультет. Но едва ли вы хотели получить такой ответ.

И, помолчав, добавила:

- И следующий ваш шаг - попытаться искусно по­ставленными вопросами понять, что я здесь делаю,- здесь, в стране, только что вынырнувшей из-под много­летнего свинцового гнета.

- Да нет, я спрошу прямо: что вы здесь делаете?

Я могла бы сказать, что приехала на похороны моего учителя, ибо считаю, что он достоин этого. Но говорить об этом было бы неблагоразумно: хотя она не проявила ни малейшего интереса к вампирам, само слово "учи­тель" может привлечь ее внимание. А поскольку я была скована клятвой не лгать, то ответила полуправдой:

- Хочу увидеть дом, где жил писатель Мирча Эли­аде, про которого вы, должно быть, и не слыхали. Он провел большую часть жизни во Франции и был миро­вым авторитетом в области мифологии.

Девушка взглянула на часы, делая вид, что мои слова ее не интересуют.

- И речь не о вампирах. А о людях, которые… ну, скажем, идут тем же путем, что и вы.

Она потянулась за своей чашкой, но на полдороге рука ее замерла.

- Вы что - представительница властей? Или мои родители поручили вам следить за мной?

Тут уж я подумала, не прекратить ли на этом разго­вор, - ее агрессивность производила странное впечат­ление. Однако я видела ее ауру и ее тоску. Она была очень похожа на меня в ее годы. Душевные раны в свое время подвигли меня на изучение медицины, чтобы исцелять людей физически и помогать им выйти на верную дорогу в плане духовном. Я хотела сказать: "Твои раны помогут тебе, девочка", потом взять журнал и уйти прочь.

Поступи я так, Афина, быть может, избрала бы себе иную стезю и осталась жива - была бы рядом с тем, кого любила, растила бы сына, потом нянчила бы внуков. Разбогатела бы, быть может, стала владелицей компании по продаже недвижимости. У нее было все, все решительно, для того, чтобы преуспеть: она познала страдания в той мере, чтобы суметь использовать ду­шевные шрамы в свою пользу, а чтобы унять вечное ду­шевное беспокойство и двигаться дальше, требовалось лишь время - и ничего больше.

Так что же удержало меня за столиком и заставило продолжить разговор? Ответ прост - любопытство. Я не могла понять, почему этот блистающий свет вдруг замерцал здесь, в холодном холле бухарестского отеля.

И продолжала:

- Мирча Элиаде писал книги со странными назва­ниями: "Ведовство и культурные течения", например, или "Священное и мирское". Мой учитель… - эти сло­ва вырвались у меня против воли, но она не услышала или сделала вид, что не заметила, - …очень ценил его творчество. А мне что-то подсказывает, что и вам этот предмет небезразличен.

Она снова взглянула на часы.

- Мой автобус отправляется через час. Я еду в Си­биу. Постараюсь разыскать там мою мать - если вы об этом спрашиваете. Я работаю в риэлтерской фирме на Ближнем Востоке, у меня четырехлетний сын. Разве­дена. Родители живут в Лондоне. Приемные родители, разумеется. Я - подкидыш.

Она и в самом деле достигла очень высокой стадии восприятия - настолько, что отождествляла себя со мной, хоть и не отдавала себе в этом отчета.

- Да, именно это я и хотела знать.

- А стоило ли ехать в такую даль, чтобы изучить творчество какого-то писателя? Разве там, где вы живе­те, нет библиотек?

- В сущности, он жил в Румынии, пока не окончил университет. Если бы я хотела собрать сведения о его творчестве, то отправилась бы в Париж, Лондон или Чикаго, где он умер. Так что мою поездку никак нельзя назвать изучением творчества - просто я хочу увидеть камни, по которым ступала его нога. Хочу почувство­вать, что же вдохновляло его творчество - а оно очень сильно воздействовало на мою жизнь и на жизнь тех, кого я уважаю.

- Он писал и о медицине тоже?

Лучше не отвечать. Теперь я поняла, что слово "учи­тель" не осталось незамеченным, но девушка истолко­вала его в смысле профессиональном.

Она поднялась. Думаю, почувствовала, о чем я говорю на самом деле, - я видела, как исходящий от нее свет раз­горается ярче. Впасть в такое состояние мне удается, лишь когда я нахожусь рядом с теми, кто очень похож на меня.

- Вас не затруднит проводить меня до станции? - спросила она.

Ни в малейшей степени. Мой самолет вылетает толь­ко вечером, и впереди еще целый день - нескончаемый и тоскливый. По крайней мере, хоть будет с кем погово­рить немного.

Она вышла и вскоре вернулась - с чемоданами в руках и с ворохом вопросов на устах. Задавать их она начала еще до того, как мы покинули отель:

- Возможно, я вас больше никогда не увижу. Но чувствую, что между нами есть что-то общее. И по­скольку сейчас - единственная возможность побесе­довать в этом воплощении, пожалуйста, будьте со мной искренни.

Я кивнула в знак согласия.

- Раз уж вы читали эти книги, скажите - вы вери­те, что благодаря танцу мы можем впадать в транс и ви­деть некий свет? Свет, который ничего не откроет нам, если только мы не печальны или же счастливы?

Вопрос по существу!

- Разумеется. Но не только танец; все, на чем нам удается сосредоточить внимание, позволяет разделить дух и плоть. Йога, или молитва, или буддийская меди­тация.

- Или каллиграфия.

- Об этом я никогда не думала, но вполне вероят­но. В те мгновения, когда тело высвобождает душу, та воспаряет в поднебесье или низвергается в преиспод­нюю - в зависимости от того, в каком состоянии пре­бывает человек. Там она овладевает нужным ей навы­ком - уничтожать ближнего своего или исцелять его. Но мне уже не интересно в одиночку ходить по этим путям, я теперь нуждаюсь в помощи… вы слушаете меня?

- Нет.

Я увидела - она остановилась и смотрит на малень­кую девочку, оказавшуюся в одиночестве посреди ули­цы. Потом полезла в карман.

- Не делайте этого! - воскликнула я. - Глядите - на той стороне стоит женщина… У нее нехорошие глаза. Она специально оставила ребенка, чтобы…

- Меня это не интересует.

С этими словами она вытащила из кармана несколь­ко монет. Я удержала ее руку.

- Давайте предложим ей поесть. Лучше будет.

Я позвала девочку за собой в ближайший бар, ку­пила там сэндвич и протянула ей. Девочка улыбнулась, поблагодарила, а в глазах женщины, издали наблюдав­шей за нами, блеснул огонек ненависти. Но серые глаза девушки, стоявшей рядом со мной, выразили уважи­тельное одобрение моему поступку.

- Так что вы говорили?

- Это не важно. Знаете, что случилось несколько минут назад? Вы сумели войти в транс - и безо всяких танцев.

- Вы ошибаетесь.

- Я уверена. Что-то тронуло ваше бессознательное: быть может, вы увидели на месте этой девочки самое себя и представили, как сложилась бы ваша жизнь, если бы вас не удочерили. В этот миг ваш мозг перестал ре­агировать. А дух ринулся в бездны ада, встретился там с демонами вашего прошлого. Потому вы и не замети­ли женщину на той стороне улицы - вы были в трансе. В хаотическом, дезорганизованном трансе, побуждав­шем вас сделать что-то хорошее - теоретически хо­рошее, но абсолютно бессмысленное практически. Вы словно бы находились…

- В пустом пространстве между буквами. В том кратком промежутке, когда одна нота уже смолкла, а другая еще не зазвучала.

- Совершенно верно. А транс, в который впадаешь таким образом, может быть опасен.

Я чуть было не добавила: "Этот вид транса вызыва­ется страхом: он парализует человека, его тело переста­ет реагировать, а душа отлетает. Вы ужаснулись тому, что могло бы произойти, если бы судьба не поместила ваших родителей на этом пути". Но она опустила чемо­даны наземь и взглянула мне прямо в глаза:

- Кто вы? Зачем говорите мне все это?

- Мои коллеги-врачи и мои пациенты знают меня под именем Дейдры О'Нил. Очень приятно. А вас как зовут?

- Афина. А по паспорту - Шерин Халиль.

- Кто дал вам это имя?

- Кто бы ни дал, это не важно. Но я не спрашивала, как вас зовут. Я хотела знать, кто вы. И почему подошли ко мне. И почему я ощутила такую же необходимость говорить с вами. Может быть, оттого, что, кроме нас, в гостиничном кафе не было других женщин? Нет, не верю! И потом вы говорите какие-то очень важные для меня вещи.

Она вновь подняла чемоданы, и мы двинулись к ав­товокзалу.

- У меня тоже есть второе имя. Эдда. Но я получила его не случайно. И не случай свел нас вместе.

Перед нами возникло здание автовокзала. Входили и выходили люди - военные, крестьяне, красивые жен­щины, одетые по моде пятидесятилетней давности.

- Если не случай, то что?

До отправления ее автобуса оставалось еще полча­са, так что я могла ответить. Не "что", а "кто". Мать. Избранные души излучают особый свет, и потому они должны встретиться, и ты - Шерин, или Афина, - одна из них, но должна много работать, чтобы употре­бить эту энергию во благо.

Я могла бы объяснить, что следую стезей классиче­ской ведьмы, которая через свою собственную личность отыскивает связь с нижним миром и миром верхним, но в конце концов непременно разрушает собственную жизнь. Она служит другим, отдает энергию и никогда не получает ее назад.

Я могла бы объяснить, что, хотя каждый идет своей дорогой, непременно наступает такой этап, когда люди объединяются, вместе празднуют, сообща обсуждают свои трудности и готовят себя к Возрождению Матери. Что связь с Божественным Светом - это величайшее событие в жизни смертного человека, но связь эту не осуществить в одиночку, потому что годы и столетия преследований научили нас многому.

- Вы не хотите выпить кофе, пока ждем автобус?

Я не хотела. Я собиралась договорить, хоть и знала, что сказанное мною сейчас будет истолковано непра­вильно.

- Есть люди, сыгравшие важную роль в моей жиз­ни, - сказала она. - Хозяин моей квартиры, например. Или каллиграф, с которым я познакомилась в пустыне близ Дубая. Быть может, то, что вы говорите мне, я смо­гу разделить с ними - и так вознаградить их за науку.

Так, значит, в ее жизни уже были учителя - пре­красно! Ее дух созрел. Значит, нужно лишь продолжить ее обучение - иначе она в конце концов потеряет все, что приобрела. Но тот ли я человек, что указан ей судь­бой?

За долю секунды я попросила Мать осенить меня вдохновением или хоть что-нибудь сказать. Ответа не последовало, и это меня не удивило: Она всегда посту­пала так, когда мне надо было принять ответственное решение.

Протянув девушке визитку, я попросила, чтобы она дала мне свою. Афина продиктовала мне адрес в Дубае, а я даже не знала, где это.

Я решила пошутить, а заодно - и испытать ее:

- Трое англичан встретились в бухарестском баре… Забавное совпадение, не правда ли?

- Судя по тому, что написано на вашей визитке, вы - из Шотландии. А тот молодой человек работает в Англии, но я ничего о нем не знаю, - ответила она.

И с глубоким вздохом добавила:

- А я… румынка.

Тут я объяснила, что мне надо поскорее вернуться в отель и упаковать чемоданы.

Теперь она знала, где меня найти, и если это предна­чертано, то мы увидимся снова. Нельзя препятствовать судьбе вмешиваться в течение жизни и решать, что бу­дет лучше для всех.




Вошо "Бушало", 65 лет, владелец ресторана


Эти европейцы приезжают к нам, считая, что бога за бороду держат, а потому заслу­живают самого лучшего обращения, имеют право засы­пать нас вопросами, а мы обязаны на них отвечать. А с другой стороны, называя нас "кочевым народом", или "роми", или еще как-нибудь позаковыристей, думают, что исправляют ошибки, совершенные ими в прошлом. Почему не называют нас по-прежнему цыганами и пытаются покончить с легендами, из-за которых мы в глазах всего мира выглядим проклятым племенем? О нас говорят, будто мы - плод беззаконной связи женщины с самим дьяволом. Нас обвиняют в том, что один из нас выковал те самые гвозди, которыми прон­зили ладони и ступни Иисуса на кресте, что мы крадем маленьких детей, а потому, когда наш табор показыва­ется в окрестностях, матерям надо смотреть в оба.

Из-за этого нас гнали и преследовали. В Средние века жгли на кострах вместе с ведьмами и колдунами, и несколько столетий кряду в Германии нас не допускали в суды в качестве свидетелей. Я уже появился на свет, когда задул над Европой ветер нацизма, и моего отца, нашив ему на грудь унизительный черный треугольник, отправили в концлагерь, находившийся где-то в Поль­ше. Из полумиллиона цыган, занятых рабским трудом, выжило лишь пять тысяч. Чтобы рассказать об этом.

Но никто не желал их слушать.

В этом богом забытом краю, где решила обосноваться большая часть наших племен, наша культура, наш язык и наша вера были под запретом. Если спросить любого местного жителя, что он думает о цыганах, он, не заду­мываясь, ответит: "Все они воры". Как мы ни стараемся вести нормальный образ жизни, бросив наше извечное кочевье и поселившись там, где нас легко распознать, расизм жив по-прежнему. Моих детей в школе сажают только на задние парты, и не проходит дня, чтобы нас кто-нибудь не оскорбил.

А потом еще жалуются, что мы не отвечаем на во­просы прямо, что скрытны и уклончивы, что никогда не обсуждаем свое происхождение. А для чего? - Всякий и так может отличить цыгана, всякий знает, как "защи­титься" от наших "злых чар".

И когда появилась эта юная интеллектуалка и с улыб­кой стала говорить, что принадлежит к нашему народу и к нашей культуре, я сразу насторожился. Она вполне могла оказаться агентом "секуритате", тайной полиции этого полоумного диктатора, "Гения Карпат", вождя на­ции. Говорили, правда, будто его судили и расстреляли, но я не верю, и сын его сохранил власть в нашем краю, хоть сейчас и исчез куда-то.

Но приезжая настаивает и с улыбкой - словно го­ворит о чем-то очень забавном - утверждает, что ее мать - цыганка и что она бы хотела найти ее. И она знает ее полное имя, а разве смогла бы она раздобыть такие сведения без помощи тайной полиции?!

Так что лучше не раздражать понапрасну людей, у которых есть такие высокие связи с властями. Отве­чаю, что ничего не знаю, что я - всего-навсего про­стой цыган, который решил вести честную жизнь, однако она упрямо твердит свое: хочу найти мать. Мне известна эта женщина, мне известно, что лет двадцать с лишним назад она родила ребенка, кото­рого сразу сдала в приют, а больше - ничего. Мы были вынуждены принять ее в свою среду из-за того кузнеца, что считал себя полновластным хозяином жизни и повелителем мира. Но кто поручится, что эта девушка, употребляющая всякие ученые слова, - и есть дочь Лилианы? Прежде чем разыскивать следы своей матери, могла бы сперва проявить уважение к нашим обычаям и не надевать красное - она ведь не замуж выходит. И носить юбку подлиннее, чтобы не прельщать мужчин.

Если я сегодня говорю о ней в настоящем времени, то это оттого, что для нашего странствующего народа времени вообще не существует, а есть только простран­ство. Мы пришли издалека: кто говорит - из Индии, кто уверяет, будто корни наши - в Египте, но так или иначе тащим прошлое за собой, словно случилось оно только что. А гонения еще продолжаются.

Девушка хочет мне понравиться, показывает, что знает нашу культуру, да только это не имеет никакого значения - важно лишь знать наши обычаи.

- В городе мне сказали, что вы - "цыганский ба­рон", глава рода. Прежде чем прийти сюда, я много чи­тала о нашей истории…

- Пожалуйста, не надо говорить "нашей". Это - моя история, моя и моей жены, моих детей и внуков, моего племени. А вы - другая. В вас никогда не швы­ряли камнями на улицах, как в меня, пятилетнего маль­чишку.

- Но, мне кажется, сейчас многое изменилось к луч­шему…

- Все всегда меняется к лучшему, чтобы потом из­мениться к худшему.

Однако она продолжает улыбаться. И заказывает себе виски, а наши женщины никогда так не делают.

Если бы она зашла сюда выпить или с кем-нибудь познакомиться, то я бы отнесся к ней как к клиентке. Я научился быть внимательным, учтивым, элегантным, потому что этого требует мое ремесло. Когда посети­тели хотят побольше узнать о цыганах, я рассказываю им кое-какие занимательные истории, предупреждаю, что скоро начнут играть музыканты, сообщаю две-три подробности нашего уклада и быта, и они уходят с пол­нейшим ощущением того, что теперь про цыган им из­вестно решительно все.

Но эта девушка - не туристка; она уверяет, что та­кая же, как мы.

Вот она снова протягивает мне официальную бума­гу - свидетельство о рождении. Я знаю, что государство убивает, грабит, лжет, но пока еще не рискует подделывать документы, а потому она и в самом деле - дочь Лилианы, ибо в бумаге черным по белому написано ее полное имя и место рождения. По телевизору однажды сказали, что Ге­ний Карпат, Отец Народа, Великий Вождь, тот самый, кто заставлял нас голодать, вывозя за границу все, что можно, тот самый, кто в своих дворцах ел на золоте, покуда народ умирал от истощения, так вот, этот самый человек на пару со своей женой, будь она проклята, приказывал своей охранке отбирать в сиротских приютах детей, из которых государство готовило наемных убийц.

Брали только мальчиков, девочек оставляли. Быть может, эта - одна из них.

Я снова гляжу в свидетельство, раздумывая, сооб­щить ли, где находится сейчас ее мать, или нет. Лилиана заслуживает встречи с этой юной интеллектуалкой, Ли­лиана заслуживает того, чтобы взглянуть на нее: я счи­таю, что она уже все получила сполна за то, что предала свой народ и опозорила родителей, отдавшись чужаку. Быть может, пора прекратить пытку, ибо ее дочь выжи­ла и, судя по всему, недурно устроилась в жизни - на­столько, что сумеет даже вытащить мать из нищеты.

Быть может, и мне перепадет что-нибудь за эти све­дения. А в будущем - и наше племя тоже получит ка­кие-нибудь блага, ибо живем мы в смутные времена, когда все уверяют, что Гений Карпат убит, и даже по­казывают пленку, на которой заснят его расстрел, но совершенно не исключено, что завтра он возьмет да воскреснет, и выяснится, что это все - инсценировка, а просто он хотел проверить, кто на самом деле ему пре­дан, а кто - готов предать.

Скоро придут музыканты, так что пора потолковать о деле.

- Я знаю, где находится эта женщина. И могу от­везти вас к ней.

Теперь я тоже говорил мягко и дружелюбно.

- Но, как мне кажется, эти сведения кое-чего стоят…

- Я готова заплатить, - ответила она, протягивая мне куда большую сумму, нежели я предполагал.

- Да этого и на такси не хватит.

- Получите столько же, когда я достигну цели.

Но я чувствую, что прозвучало это неуверенно. По­хоже, она слегка опасается дальнейшего развития собы­тий. Я сразу беру деньги, положенные на стойку.

- Завтра отвезу вас к Лилиане.

Руки у нее дрожат. Она просит еще порцию виски, но в этот миг в бар входит какой-то мужчина и она устрем­ляется к нему. Я понимаю, что знакомы они совсем не­давно - быть может, лишь со вчерашнего дня, - но разговаривают как старые друзья. В глазах у него - не­прикрытое желание. Она прекрасно сознает это, но раз­жигает его еще больше. Мужчина заказывает бутылку вина, они садятся за стол, и кажется, будто история с матерью предана забвению.

Но я хочу получить оставшуюся половину денег. И, подавая им вино, спрашиваю, в каком отеле она оста­новилась. Обещаю завтра в десять утра быть у нее.




Хирон Райан, журналист


Едва пригубив первый бокал вина, она сообщила - хотя я ни о чем, разумеется, не спрашивал, - что у нее есть друг, сотрудник Скотланд-Ярда. И, разумеется, это была ложь: просто она замети­ла выражение моих глаз и попыталась отдалить меня.

Тогда я ответил, что и у меня имеется возлюбленная. Стало быть, счет стал равным.

Через десять минут после того, как заиграла музыка, она поднялась. До этого разговаривали мы мало и толь­ко на самые общие темы - делились впечатлениями о Бухаресте, сетовали на ужасающие дороги. О моих ра­зысканиях не было сказано ни слова. Но стоило лишь ей встать, как передо мной - и всеми, кто в эту минуту находился в ресторане, - возникла богиня во всей сла­ве своей, жрица, заклинающая ангелов и бесов.

Глаза ее были закрыты, и Афина, словно не созна­вая, где она, кто она, чего ищет в мире, парила в воздухе, вызывая со дна лет прошлое, выявляя настоящее, открывая и провидя грядущее. В ее танце причудливо перемешивались чувственный накал и чистейшее цело­мудрие, разнузданность и откровение, гимн Богу и при­роде одновременно.

Посетители замерли над своими тарелками, глядя на этот танец. Теперь уже не она двигалась в такт музыке, а музыканты старались следовать ее движениям, и ресто­ранчик в подвале старинного дома на одной из улиц Си­биу превратился в египетский храм, где приверженцы культа Исиды отправляют свои таинства. Запах вина и жареного мяса сменился благовонием, вводившим всех нас в транс, и всем нам в тот миг довелось испытать, каково это - покинуть этот мир и войти в новое, не­ведомое измерение.

Гитары и труба смолкли, слышались только ритмичные звуки ударных. Афина продолжала танец - так, словно ее уже не было здесь, среди нас: на лбу проступила испарина, босые пятки с силой ударяли в деревянный пол. Какая-то женщина поднялась со своего места и бережно завязала косынку на шее танцовщицы - и вовремя, потому что ее блуза грозила вот-вот сползти с плеча, обнажив грудь. Но Афина словно и не заметила этого, ибо пребывала в иных сферах, пересекала границы тех миров, что почти сопри­касаются с нашим, но никогда не дают обнаружить себя.

Посетители начали хлопать в ладоши в такт музыке, и Афина, будто черпая энергию из этих ритмичных ру­коплесканий, ускорила движения, кружась и кружась, удерживая равновесие в пустоте, и словно бы выхваты­вая все, что мы, простые смертные, могли предложить верховному божеству.

И вдруг замерла на месте. И все остановились, вклю­чая музыкантов. Глаза ее были по-прежнему закрыты, но по щекам катились слезы. Воздев руки к небесам, она закричала:

- Когда умру, заройте меня в землю стоймя - я и так всю жизнь провела на коленях!

Все молчали. Афина открыла глаза, словно очнув­шись от глубокого сна, и, как ни в чем не бывало, на­правилась к столу. Снова заиграл оркестр, танцеваль­ную площадку заполнили несколько пар, но веселья не получилось - обстановка в ресторане изменилась разительно, и вскоре посетители один за другим начали расплачиваться и покидать заведение.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил я, когда она отдышалась.

- Мне страшно. Я вдруг поняла, как можно попасть в то место, куда попадать не хочу.

- Хочешь, я провожу тебя?

Она качнула головой. Но все же спросила, в каком отеле я остановился. Я ответил.

За несколько следующих дней я завершил сбор ма­териалов для фильма, отправил в Бухарест перевод­чика вместе с арендованной машиной, а сам остался в Сибиу - ради того лишь, чтобы снова увидеть Афи­ну. Хотя я всегда руководствуюсь логикой и считаю, что любовь можно выстроить, а не только встретить, мне было понятно: если я больше ее не увижу, какая-то очень важная частица моей жизни навсегда сгинет в этом трансильванском захолустье. Я как мог сопро­тивлялся засасывающей монотонности: не раз ходил на автовокзал проверять расписание автобусов до Бухареста, потратил на телефонные разговоры с редакцией Би-би-си и с моей подругой куда больше, чем позволяло мое скромное жалованье. Объяснял, что материал еще не готов, что я должен задержаться здесь - может, на день, а может, и на неделю, - что с местными трудно иметь дело: они принимают слишком близко к сердцу, когда их милую Трансильванию пытаются представить отчизной кровавого монстра Дракулы. В конце концов мне удалось убедить продюсеров, и мне разрешили про­быть здесь, сколько будет нужно.

Мы жили с ней в одном отеле, благо он был в городе единственным, и вот однажды она появилась в холле: вероятно, ей тоже запомнилась наша первая встреча. На этот раз она сама предложила мне пойти куда-ни­будь, и я едва сумел скрыть ликование. Быть может, и я что-то значу для нее.

Лишь много позже я узнал, что так поразившая меня фраза, которую произнесла она, окончив свой танец, - это старинная цыганская поговорка.




Лилиана, швея, возраст и фамилия неизвестны


Я говорю в настоящем вре­мени, ибо для нас времени вообще не существует - есть только пространство. И потому кажется, будто все минувшее случилось только вчера.

Один-единственный раз я нарушила закон нашего племени, который велит, чтобы в миг появления ребен­ка на свет отец его находился рядом с роженицей. Но повитухи все же пришли, хоть и знали, что я забере­менела не от цыгана. Пришли, распустили мне волосы, перерезали пуповину, завязали на ней несколько узлов, передали мне младенца. Обычай велит завернуть ре­бенка в одежду отца, а мне от него осталась только про­стыня, еще хранившая его запах, и порой я подносила ее к лицу, чтобы вновь почувствовать его. Теперь этому едва уловимому аромату суждено будет исчезнуть.

И завернув новорожденную в простыню, я положи­ла ее прямо на пол - чтобы восприняла энергию Земли. И села рядом, не зная, что чувствовать, о чем думать, ибо решение уже было принято.

Мне сказали - выбери ребенку имя, но никому его не называй, произнести его можно будет лишь после того, как окрестят. Дали мне освященного елея и амуле­ты, которые через две недели надо будет повесить девоч­ке на шею. Одна из повитух сказала, чтобы я ни о чем не тревожилась: весь табор будет заботиться о новорож­денной, и чтобы не обращала внимания на толки и пере­суды - они скоро прекратятся. Еще посоветовали не вы­ходить на улицу от заката до восхода, потому что могут напасть цинвари - злые духи - и принести беду.

Через неделю, ранним утром, когда только рассвело, я пошла в детский приют в Сибиу и положила ребенка на пороге, ожидая, когда чьи-нибудь милосердные руки возьмут его. В этот миг нянька схватила меня за руку и втащила внутрь. Она оскорбляла меня, как только могла, твердя, что видеть такое им не впервой, время от време­ни случается, но что мне не удастся так просто избавить­ся от ребенка: принесла его в мир - изволь отвечать.

- Хотя чего и ждать от цыганки…

Меня заставили заполнить какую-то бумагу со мно­жеством граф, а поскольку я писать не умею, это сделали за меня, повторяя: "Конечно, чего и ждать от цыганки… Не вздумай нас обмануть, не то отправим в тюрьму". Я испугалась и врать не стала - продиктовала все как есть.

И поглядела на дочку в последний раз, а подумать удалось только об одном: "Девочка без имени, дай тебе Бог обрести в жизни любовь, много любви".

А потом ушла и несколько часов брела по лесу. Вспо­минала, как вынашивала дитя, как ненавидела его и лю­била - и его, и мужчину, от которого понесла.

Как и всякая девушка, я мечтала встретить сказоч­ного принца, выйти за него замуж, заполнить свой дом детьми. И, как большинство подобных мне, влюбилась в человека, который не мог дать мне ничего, однако же я пережила с ним незабываемые мгновения. Моему ре­бенку не дано будет их понять - он навсегда останет­ся в нашем племени безотцовщиной, и клеймо чужака будет гореть на нем до могилы. И я не хотела, чтоб мое дитя прошло через те же мучения, что выпали на мою долю с той минуты, как я узнала о своей беременности.

…Я рыдала и царапала себе лицо, надеясь, что боль прогонит мысли и заставит меня вернуться к жизни и к тому позору, что ждал меня в таборе. Кто-нибудь вы­растит ее, а я буду жить с надеждой на встречу.

Я опустилась наземь, вцепясь в дерево и не в силах унять слезы. Но вдруг, когда слезы и кровь достигли ствола, странное спокойствие осенило меня. Как будто некий голос шепнул мне: "Ни о чем не тревожься, твои слезы, твоя кровь омыли путь твоей дочери". С тех пор всякий раз, как я впадала в отчаянье, мне слышался этот голос, и страдание переставало когтить мою душу.

И потому я не удивилась, когда наш барон привез ее - попросил кофе, насмешливо улыбнулся и уехал обратно. Голос шептал мне, что я увижу свою дочь, - и вот она стоит передо мной. Красивая, похожа на отца, и я не знаю, что она чувствует ко мне - может быть, ненависть за то, что я бросила ее. Я не стану объяснять, что побудило меня сделать это, - все равно никто в мире не сможет понять.

Кажется, что мы уже целую вечность стоим и смо­трим друг на друга, не произнося ни слова, - не плачем, не смеемся, только смотрим. И я не знаю, интересно ли ей, что я чувствую сейчас.

- Хочешь есть?

Инстинкт. Инстинкт возникает первым, предваряя все прочее. Она кивает в ответ. Мы входим в маленькую комнату - она служит мне разом и спальней, и кухней, и мастерской. Дочь недоуменно оглядывается по сторо­нам, а я, притворяясь, что не замечаю этого, наливаю две тарелки густой похлебки, заправленной зеленью и салом. Потом готовлю крепкий кофе, а когда хочу по­ложить сахару, раздаются ее первые слова:

- Мне без сахара. Я не знала, что ты говоришь по-английски.

Я хотела было ответить: "Спасибо твоему отцу", но сдержалась. Трапеза наша проходит в молчании, и по­степенно мне начинает казаться, будто в этом нет ничего особенного: да, я обедаю вдвоем с дочерью, она много ез­дила по свету, а теперь вернулась, познала десятки дорог, но выбрала ту, что ведет к дому. Я знаю - это всего лишь иллюзия, но в жизни моей было столько суровой прав­ды, отчего бы немножко не потешиться вымыслом?

- Кто эта святая? - показывает дочь на картину на стене.

- Святая Сара, покровительница цыган. Все хотела посетить ее церковь во Франции, но отсюда так просто не выбраться… Нужен паспорт, разрешение…

"…а кроме того, деньги" - хотела сказать я и осек­лась. Дочь может подумать, будто я прошу у нее.

- Да и работы много.

Снова воцаряется молчание. Она отодвигает тарелку, закуривает. Взгляд не выражает ничего, никакого чувства.

- Ты думала, что увидишь меня когда-нибудь? Молча киваю. Вчера от жены цыганского барона я узнала, что она была в их ресторанчике.

- Близится буря. Ты не хочешь прилечь, поспать не­много?

- Я ничего не слышу. Ветер дует так же, как раньше. Лучше поговорим.

- Поверь мне. Еще будет время поговорить: всю свою жизнь, сколько бы ее ни оставалось, я буду рядом с тобой…

- Не надо этого сейчас говорить.

- …но сейчас ты устала, - я продолжаю, делая вид, что не слышала ее замечания. Я чувствую, что надвигается буря. Как всякая буря, она несет с собой разрушение, но в то же время орошает поля, и вместе с дождевой водой нисходит на нас небесная мудрость. Как всякая буря, она должна пройти. И чем яростней она, тем скорее кончится.

Слава богу, я научилась встречать бури.

И, словно все Святые Марии Моря услышали меня, по цинковой крыше ударяют первые капли дождя. Де­вушка докуривает, я беру ее за руки и веду к своей кро­вати. Она ложится, закрывает глаза.

Не знаю, как долго она проспала. Я сидела, не сво­дя с нее глаз, и тот же голос, что слышался мне в лесу, шептал, что все будет хорошо, что тревожиться не надо, что перемены, которые готовит нам судьба, будут бла­гоприятны, если только сумеем распознать их потаен­ную суть. Не знаю, кто забрал мою дочь из приюта, кто вырастил ее и выучил, превратил в эту независимую и успешную - так, по крайней мере, кажется - женщи­ну. Я помолилась за этих людей - они помогли моей девочке выжить и не пропасть в этой жизни, - но вдруг почувствовала укол ревности, потом отчаянье, потом раскаянье и оборвала разговор со святой Сарой… Мо­жет быть, и напрасно привела она мою дочь сюда: то, что я потеряла, вернуть уже не удастся никогда.

Но передо мной было воплощение моей любви. И тотчас воскресли в памяти дни, когда я то подумы­вала о самоубийстве, то собиралась сделать аборт, то хотела навсегда покинуть этот край и уйти, куда глаза глядят и ноги несут. Именно тогда увидела я, как про­лились мои слезы и кровь на дерево, и услышала голос самой природы, который уже не стихал с той поры, а делался все более внятным. Немногие люди из нашего табора знали об этом. Понять мою беду мог бы мой за­щитник и покровитель - тот, кто тогда отыскал меня в лесу, но он вскоре умер.

"Свет - нестоек, ветер гасит его, молния вновь за­жигает, никогда не будет он прямо здесь, сияющий, как солнце, - и все-таки он стоит того, чтобы за него бо­роться", - часто повторял он.

Единственный человек, который не отверг меня и убедил остальных в том, что я могу вновь занять свое место в их мире. Только благодаря его непререкаемому авторитету меня не выгнали вон.

И, к несчастью, он - единственный, кто никогда не увидит мою дочь, не познакомится с ней. Я поплакала по нему, пока она неподвижно лежала в моей убогой кровати, на которой ей, наверно, было неудобно и жест­ко: она-то ведь привыкла к комфорту. Тысячи вопросов стучали у меня в голове - чем занимаются ее приемные родители, где она жила, училась ли в университете, любила ли кого-нибудь, что намерена делать дальше… Но ведь это не я обошла полсвета, чтобы найти ее, и, стало быть, мне положено не задавать вопросы, а отвечать.

Она открыла глаза. Я хотела погладить ее по голове, одарить нежностью, скопившейся в моей душе за все эти годы, но неизвестно было, как она к этому отнесет­ся, и потому я сдержалась.

- Ты пришла сюда, наверно, чтобы узнать, почему…

- Нет. Я не хочу знать, почему мать бросает свое дитя; нет и не может быть причин для этого.

Слова ее разрывали мне сердце, но я не знала, как ответить на них.

- Кто я такая? Чья кровь течет во мне? Вчера, после того, как поняла, что смогу найти тебя, я ужаснулась. С чего начать? Разве не так? Ты ведь цыганка и, значит, умеешь гадать на картах. Предскажи, что будет со мной.

- Нет, мы гадаем только чужим. И тем зарабатыва­ем себе на пропитание. Людям нашего племени мы не гадаем - ни по руке, ни на картах. А ты…

- …часть племени. Хотя женщина, приведшая меня в этот мир, отправила меня в дальнюю даль.

- Да.

- Ну так что же я делаю здесь? Я увидела твое лицо, теперь могу возвращаться в Лондон, тем более что от­пуск на исходе.

- Ты не хочешь спросить меня о твоем отце?

- Мне это совершенно не интересно.

И тут я поняла, чем могла бы помочь ей. И будто сами собой, помимо моей воли, выговорились слова:

- Ты сможешь понять, какая кровь течет в моих жи­лах и в твоем сердце.

Моими устами говорил мой покойный учитель. Дочь снова закрыла глаза и проспала почти двенадцать часов кряду.

На следующий день я проводила ее в окрестности Си­биу, где недавно открыли краеведческий музей. А до этого впервые в жизни с наслаждением накормила ее завтра­ком. Она отдохнула, стала немного мягче и расспраши­вала меня о цыганах, так и не задав ни одного вопроса о моей жизни. Скупо рассказала о себе, и я узнала, что ста­ла бабушкой! Ни о муже, ни о приемных родителях даже не упомянула. Сказала еще, что продает землю в далекой стране, но что скоро должна будет вернуться в Лондон.

Я предложила было: "Хочешь, научу тебя делать аму­леты от сглаза и порчи?", но это ее не заинтересовало. А вот когда речь зашла о целебных травах, попросила меня показать, как их отличать и находить. Мы как раз проходили мимо сада, так что я смогла передать ей свое знание, хоть и знала, что оно вылетит у нее из головы, как только она вернется в отчий край, то есть, как я те­перь знала, - в Лондон.

- Не мы владеем землей - она владеет нами. В прежние времена мы беспрестанно кочевали, и все вокруг принадлежало нам - и вода, и трава, и поля, по которым катили наши телеги. И наши законы были за­конами природы: выживает сильнейший, а мы, слабые, мы, вечные изгнанники, учимся скрывать и таить свою силу, чтобы применить ее, лишь когда придет время. Мы верим, что Бог не создал Вселенную. Бог и есть Все­ленная, мы пребываем в Нем, Он - в нас. Хотя…

Я осеклась. Но все же решила договорить, чтобы так почтить память моего учителя:

- …хотя, по моему мнению, нам следует называть Его Богиней. Матерью. Не той, кто подкидывает свое новорожденное дитя к порогу приюта, а Той, кто живет в нас и оберегает нас в минуту опасности. Она всегда пребывает с нами, когда мы выполняем наши повсе­дневные дела с любовью и радостью, сознавая, что ни­что на свете не страдание, но все - лишь способ вос­славить Сущее.

Афина - теперь я уже знала ее имя - перевела взгляд на один из двух домов, стоявших в саду.

- Что это? Церковь?

Часы, проведенные рядом с нею, позволили мне со­браться с силами, и я спросила, не хочет ли она погово­рить о другом. Прежде чем ответить, она задумалась.

- Я хочу и дальше слушать все, что ты должна ска­зать. Однако, насколько я понимаю, все, что ты гово­ришь, противоречит обычаям и верованиям цыган.

- Этому обучил меня мой учитель. Он знал такое, чего не знают цыгане, и это он заставил табор вновь принять меня… И, учась у него, я сумела постичь могу­щество Матери - я, отвергшая благодать материнства.

Я ухватила рукой низенький кустик:

- Если когда-нибудь у твоего сына поднимется тем­пература, поставь его рядом с юным растением и потря­си листья - жар перейдет на них. Если тобой овладеет тоска - сделай то же самое.

- Лучше рассказывай дальше про своего покровителя.

- Он говорил мне, что сначала Творение пребывало в полном одиночестве. И тогда оно произвело на свет того, с кем можно было бы поговорить. Эти двое в любовном слиянии родили третьего, а потом счет пошел на тысячи и миллионы. Ты недавно спрашивала о церкви - так вот, я не знаю и знать не хочу, что это за церковь, какому богу в ней молятся, когда ее возвели. Мой храм - это сад, небо, вода в озере и в реке, это озеро питающей. И мои соплеменники - это те, кто мыслит и чувствует так же, как я, а не те, кто связан со мной кровными узами. Мои таинства - быть с ними, славя все, что вокруг нас. Когда ты собираешься вернуться домой?

- Останусь до завтра. Если я тебе не в тягость. Еще один удар в самое сердце… Но что я могла от­ветить?

- Ты можешь быть здесь столько, сколько захочешь. Я спрашиваю потому лишь, что хотела отпраздновать твой приход. Если не возражаешь, устроим это сегодня вечером.

Она ничего не отвечает, и я понимаю: молчание - знак согласия. Возвращаемся домой, я снова кормлю ее, а она говорит, что должна съездить за своими вещами в отель в Сибиу. К ее приезду я все уже устроила. Мы идем на вершину холма на южной окраине городка, са­димся вокруг только что разложенного костра, поем, танцуем, рассказываем всякую всячину. Афина присут­ствует, но не участвует, хотя цыганский барон сказал, что она - искуснейшая танцовщица. Впервые за все эти годы мне весело, ибо я смогла устроить для моей дочери эту церемонию и отпраздновать вместе с нею то, что мы с ней - живы, здоровы и погружены в любовь Великой Матери. Это ли не чудо?

Под конец она говорит, что переночует в отеле. Спра­шиваю, расстаемся ли мы, а она говорит - нет. Завтра вернется.

И в течение целой недели мы делили с нею покло­нение Вселенной. Как-то вечером она привела с собой своего друга, но специально объяснила мне: это - не ее возлюбленный и не отец ее ребенка. Этот человек - он был лет на десять постарше Афины - спросил, в честь чего устраиваем мы свою церемонию. Я ответила, что, по словам моего учителя, поклоняться кому-либо - значит ставить его вне нашего мира. Мы не поклоняем­ся, мы причащаемся Творению.

- Но ведь вы молитесь?

- Лично я молюсь святой Саре. Но здесь мы - толь­ко частица Целого и потому не молимся, а празднуем.

Мне показалось, что Афине понравился мой ответ. А ведь я всего лишь повторила слова моего учителя.

- А почему вы делаете это все вместе? Ведь свой союз со Вселенной каждый может праздновать в оди­ночку?

- Потому что другие - это я. А я - это другие.

В этот миг Афина взглянула на меня, и я поняла, что пришел мой черед рвать ей сердце.

- Завтра я уезжаю.

- Перед отъездом не забудь проститься со своей ма­терью.

Впервые за все эти дни я произнесла это слово. Голос мой не дрогнул, я не отвела глаза и знала, что, как бы там ни было, передо мной - плоть от плоти моей, плод чре­ва моего. И вела я себя, подобно маленькой девочке, сию минуту постигшей, что мир, вопреки тому, что твердят взрослые, полон не чудовищных призраков, но - любо­вью, причем не важно, как и в чем она выражается. Любо­вью, искупающей все грехи, исправляющей все ошибки.

И Афина прильнула ко мне в долгом объятии. Потом поправила покрывало у меня на голове - хоть у меня и нет мужа, но я не девушка, а потому по нашей традиции не должна ходить простоволосой. Что припас для меня завтрашний день, кроме разлуки с той, кого я так люби­ла и боялась, - то и другое на расстоянии.

На следующий день она появилась с букетом цветов, прибралась в квартире, сказала, что мне пора завести очки - бесконечным шитьем я испортила себе глаза. Спросила, не будет ли неприятностей у тех, кто при­нимал участие в нашем торжестве, - не осудит ли их табор, - но я ответила, что нет: мой учитель был чело­век уважаемый, научил нас тому, чего многие из нас не знали, и ученики его живут по всему свету. Добавила, что он умер незадолго до ее появления.

- Однажды появился кот, подошел и потерся о его ноги. Для нас это возвещало смерть, и все мы встрево­жились, хотя знаем, как отвести злые чары, - есть на то особое действо.

Но мой учитель сказал, что пора отправляться в даль­ний путь: он хочет странствовать по мирам, о существо­вании которых только догадывался, хочет возродиться как ребенок, но сначала упокоиться на руках Матери. Похороны его были самые простые - могилу выкопали в ближнем лесу, - но народу пришло множество.

- И среди них была черноволосая женщина лет тридцати пяти?

- Точно не помню. Наверно, была… А что?

- В холле моего отеля я встретила женщину, кото­рая сказала мне, что приехала на похороны друга. Ду­маю, речь шла о твоем наставнике.

Афина попросила меня рассказать еще что-нибудь о цыганах, но оказалось, что она и так все знает. Дело в том, что нам и самим почти ничего не известно о нашей истории, кроме обычаев и традиций. Я попросила ее, если когда-нибудь случится ей быть во Франции, съез­дить в городок Сент-Мари-де-ла-Мер и от моего имени отвезти святой Саре юбку.

- Сюда я приехала, потому что чувствовала - в моей жизни чего-то не хватает. Мне надо было запол­нить мои пробелы, и я думала, что довольно будет лишь увидеть твое лицо. Но нет… Мне, оказывается, надо еще было убедиться, что меня любят.

- Тебя любят.

Я заговорила не сразу - пыталась уложить в слова то, что хотела высказать с той минуты, как разрешила Афине уехать.

- Хочу попросить тебя кое о чем.

- О чем угодно.

- Хочу попросить у тебя прощения.

Я увидела, как она закусила губу, а потом произнесла:

- Я ни в чем не знаю меры. Очень много работаю, дрожу над своим сыном, танцую, как сумасшедшая… Училась искусству каллиграфии, ходила на курсы ри­элтеров, запоем читала… и все это - чтобы каждый миг был чем-то занят, ибо эти пробелы вселяют в меня ощущение ужасающей пустоты, где нет ни грана любви. Мои родители делали для меня все, а я думаю, что не перестаю их разочаровывать.

И только здесь, когда мы были вместе, когда устраи­вали празднество в честь Природы и Великой Матери, я осознала, что пробелы заполняются. Они постепенно превращаются в паузы - в тот миг, когда человек отры­вает руку от барабана, прежде чем снова ударить в него. Думаю, теперь я могу ехать, хоть и не со спокойной ду­шой, ибо моя жизнь нуждается в том ритме, к которому привыкла. Но и горечи в душе моей нет. А все цыгане верят в Великую Мать?

- На твой вопрос ни один из них не скажет "да". Мы усваиваем обычаи и верования у тех народов, сре­ди которых поселяемся. И все же всех нас объединяет одно - цыгане, где бы они ни жили, поклоняются свя­той Саре, и каждый из них должен хотя бы раз в жизни побывать на ее могиле, в Сент-Мари-де-ла-Мер. Одни называют ее "Кали Сара", то есть - "Черная Сара", другие - Пречистой Девой Цыганской.

- Я должна ехать, - через некоторое время сказала Афина. - Меня проводит мой друг - когда-нибудь я тебя с ним познакомлю.

- Он вроде бы хороший человек…

- Ты говоришь как мать.

- Я и есть твоя мать.

- А я - твоя дочь.

Она обняла меня, на этот раз - со слезами на гла­зах. Держа Афину в объятьях, я гладила ее по голове, исполняя желание, которое владело мной всегда, с того самого дня, как судьба - или мое малодушие - разлу­чила нас. Я попросила ее беречь себя, а она ответила, что многому научилась здесь.

- А научишься еще большему, ибо, хоть мы все си­дим взаперти по домам, службам, городам, наша древ­няя кровь еще помнит бесконечные кочевья. Помнит и заповеди, которые Великая Мать поставила на нашем пути, чтобы нам удалось выжить. Ты выучишься, но только если будешь рядом с людьми. В поисках твоих ничего нет хуже одиночества - если сделаешь невер­ный шаг, никого не окажется рядом, чтобы помочь тебе исправить его.

Она продолжала плакать, прильнув ко мне, и я чуть было не попросила ее остаться. Пришлось попросить моего покровителя, чтобы не дал мне пролить ни сле­зинки, потому что я хотела для Афины счастливой судьбы, а судьба ей была - идти дальше. Здесь, в Тран­сильвании, кроме моей любви, она ничего не получит. И, хоть я считаю, что любовь способна оправдать лю­бое существование, я была непреложно убеждена, что не имею права просить ее пожертвовать своим буду­щим ради того, чтобы остаться со мной.

Афина поцеловала меня в лоб и ушла, не прощаясь. Быть может, думала, что когда-нибудь вернется. К каж­дому Рождеству она присылала мне столько денег, что я могла прожить целый год, не беря заказов, но я ни разу не ходила в банк получать деньги по этим чекам - хоть все в нашем таборе считали, что я веду себя как полная дура.

А шесть месяцев спустя переводы прекратились. Должно быть, Афина поняла, что шитье необходимо мне для заполнения того, что она называла "пробела­ми".

Мне очень хочется еще разок увидеться с нею, но я знаю - она никогда не вернется: сейчас, наверно, зани­мает уже какой-нибудь важный пост, вышла замуж за того, кого любила, и у меня уже, надо думать, не один внук. Кровь моя не иссякнет на этом свете, и ошибки мои будут прощены.




Самира Р. Халиль, домохозяйка


Когда Афина с радостным криком ворвалась в дом, подхватила на руки и стала ти­скать немного оторопевшего Виореля, я поняла, что все прошло лучше, чем ожидалось. Видно, Господь услы­шал мои молитвы - Афине теперь больше нечего от­крывать в себе, и она может наконец жить нормально, как все: воспитывать сына, снова выйти замуж и, глав­ное, унять свою душевную лихорадку, которая ввергала ее то в безумное веселье, то в самую черную тоску.

- Мама, я люблю тебя!

Теперь пришел мой черед сжать ее в своих объятиях. Пока она была в отъезде, я не раз терзалась ужасом при мысли о том, что она пришлет кого-нибудь за Виорелем и мы с ними никогда больше не увидимся.

После того как она поела, приняла ванну, рассказала о встрече со своей родной матерью, описала мне Тран­сильванию (когда мы с мужем там были, я ничего, кроме сиротского приюта, не запомнила), я спросила, когда она собирается возвращаться в Дубай.

- Через неделю. Сначала мне надо будет съездить в Шотландию, встретиться там…

"С мужчиной!" - мелькнуло у меня в голове.

- С одной женщиной, - договорила Афина, за­метив, наверное, мою лукаво-понимающую улыбку. - Я чувствую свое предназначение. Когда мы устроили празднование в честь жизни и природы, мне открылись вещи, о существовании которых я и не подозревала. То, что прежде я обретала только в танце, находится повсю­ду и везде… И у него - женское лицо: я видела его…

Тут я испугалась. Сказала, что ее предназначение - растить сына, делать карьеру, зарабатывать деньги, снова выйти замуж, почитать Бога таким, каким мы Его знаем.

Но Шерин не слушала меня.

- Это случилось там, в Трансильвании, вечером, когда мы сидели вокруг костра, пили, рассказывали какие-то забавные истории, слушали музыку. Если не считать одного случая в ресторане, я ни разу за все то время, что провела там, не испытывала необходимости в танце - как будто черпала энергию из другого ис­точника. Да, так вот… Там, у костра, я почувствовала, что все вокруг меня - живое, все дышит и трепещет, я ощутила себя единым целым с Творением. И заплакала от радости, когда пляшущие языки пламени сложились в женское лицо - оно выражало сострадание, оно улы­балось мне…

Меня пробила дрожь - цыганские чары, дело ясное. И одновременно я вспомнила, как Шерин еще в школе говорила, что видела "женщину в белом одеянии".

- Не поддавайся этому- это козни лукавого. У тебя перед глазами всегда были хорошие примеры… Почему же ты не можешь просто жить - жить, как все люди? Нормально?

Ох, судя по всему, я поторопилась с выводом о том, что встреча с истинной матерью подействовала на Ше­рин благотворно. Но ожидаемой яростной вспышки не последовало - она продолжала улыбаться:

- А что такое "нормально"? Для чего папа продол­жает работать как проклятый, хотя денег у нас хватит на три поколения? Он - честный, он заслужил то, что имеет, но повторяет с гордостью, что перегружен рабо­той. Зачем? Чего он хочет добиться?

- Он достойный человек, который тяжело работал всю свою жизнь.

- Когда я жила с вами, он, приходя домой, всякий раз спрашивал, сделала ли я уроки, потом объяснял, на­сколько важно для мира то, что делает он, потом вклю­чал телевизор, комментировал положение в Ливане, а перед сном читал какую-то специальную литературу… Он постоянно был занят.

И ты - тоже… В школе я всегда была одета лучше всех, ты водила меня на праздники, следила, чтобы в доме было чисто и прибрано, ты всегда была ласкова со мной, ты дала мне безупречное воспитание. Но теперь, на по­роге старости, скажи: что вы намерены делать со своей жизнью? Я-то уже выросла и обрела независимость.

- Будем путешествовать. Странствовать по свету, наслаждаться заслуженным отдыхом.

- Но почему не начать это прямо сейчас, когда вы с папой еще бодры и здоровы?

Я и сама задавала себе этот вопрос. Но чувствовала, что мужу нужна его работа - не для денег, а чтобы ощу­щать свою полезность, доказать, что и эмигрант с гордос­тью выполняет свои обязательства. Когда он брал отпуск и оставался в городе, ему всегда хотелось пойти в офис, поговорить с коллегами, принять какие-то решения, хотя они вполне могли бы и подождать. Я вытаскивала его в театры, кино, музеи, и он соглашался делать все, что мне хотелось, но я чувствовала - через силу, ибо по-настоя­щему его интересовала только фирма, дела, работа.

Я впервые разговаривала с ней как с подругой, а не с дочерью и старалась говорить на понятном ей языке.

- То есть ты хочешь сказать, что и твой отец тоже пытается заполнить "пробелы", как ты их называешь?

- Можешь не сомневаться, что в день, когда он вый­дет на пенсию, - надеюсь, этот день не настанет никог­да, - он впадет в настоящую депрессию. Что делать со свободой, завоеванной такими изнурительными усили­ями? Все будут хвалить его за блистательную карьеру, за то, что он оставит семье немалое наследство, за то, как умело он руководит своей компанией. Но ни у кого не будет для него времени, ибо для всех остальных жизнь течет по-прежнему и они погружены в нее. И папа вновь почувствует себя изгнанником - но только на этот раз уже некуда будет бежать.

- Ну и какие у тебя по этому поводу мысли?

- Мысль у меня всего одна - я не хочу, чтобы и меня постигла такая участь. Не пойми меня преврат­но - я ни в коей мере не обвиняю вас за тот пример, который вы мне подаете. Однако я хочу изменений. И немедленно.




Дейдра О'Нил, она же Эдда


Она сидит в полнейшей темноте.

Мальчик, разумеется, тотчас выбежал из комнаты: ночь - это царство ужаса, оживляющего чудовищные призраки прошлого, когда мы кочевали по миру, как цыгане, как мой прежний учитель - да благословит Мать его душу и да пребудет он до самого своего воз­вращения в Ее нежной заботе.

Когда гаснет свет, Афина не знает, что делать. Она спрашивает о сыне, а я отвечаю: "Не беспокойся, вверь его мне". Выхожу, включаю телевизор, нахожу анимаци­онный канал, убираю звук, и готово - мальчик неотрыв­но уставился на экран. Проблема решена. Я задумываюсь над тем, как же раньше, когда не было телевидения, уча­ствовали в этом ритуале женщины, тоже приводившие своих детей. Что тогда делали учителя?

Впрочем, это не мое дело.

Я должна вызвать в Афине те же чувства, которые испытывает сейчас ее сын: телеэкран для него - дверь в иную реальность. Все очень просто и одновременно - необыкновенно сложно. Просто, потому что доста­точно всего лишь изменить отношение и сказать себе: "Не буду больше искать счастья". И с этого мгновения я - свободна и независима и смотрю на мир собствен­ными, а не чужими глазами. Искать буду не счастье, а приключение.

А сложно - потому что люди внушили мне: счас­тье - это единственная цель, к которой стоит стре­миться. Как же не искать его? Зачем вступать на опас­ную тропу, по которой другие ходить не рискуют?

И что такое, в конце концов, счастье?

Любовь, отвечают мне. Но любовь не приносит и ни­когда не приносила счастья. Скорее наоборот: любовь - это тоска и смятение, поединок, это - ночи без сна, ког­да терзаешься вопросом, правильно ли ты поступаешь. Истинная любовь состоит из экстаза и агонии.

Ну хорошо, не любовь. Мир. Но если мы взглянем на Мать, увидим, что Она никогда не пребывает в мире. Зима воюет с летом, солнцу никогда не дано встретить­ся с луной, тигр преследует человека, который боится собаки, которая преследует кота, который преследует мышь, которая путает человека.

Деньги приносят счастье. Очень хорошо: все, у кого достаточно денег, чтобы обеспечить себе высочайший уровень жизни, могут больше не работать. Однако они работают, работают лихорадочно, словно боятся потерять все. Деньги приносят… нет, не счастье, а деньги. Бедность может принести несчастье, но обратное - не верно.

Большую часть своей жизни я искала счастья - а сейчас хочу только радости. Радость подобна сексу - она начинается и кончается. Я хочу наслаждения. Хочу удовольствия. А счастья? Да нет, больше я в этот капкан не попадусь.

Когда я, находясь среди нескольких человек, хочу спровоцировать их, задав один из важнейших вопросов нашего бытия, все отвечают: "Я счастлив".

Я продолжаю: "Но разве вы не хотите получить больше? Разве не хотите продолжать рост и развитие?" "Разумеется, хотим", - в один голос отвечают мне.

"Тогда вы - не счастливы", - говорю я. И мои со­беседники предпочитают сменить тему.

Я должна вернуться в ту комнату, где сейчас нахо­дится Афина. Там темно. Она слышит мои шаги. Вот чиркнула спичка и зажглась свеча.

- Все, что окружает нас, - это Вселенское Жела­ние. Это не счастье, а желание. А в желании всегда есть некая неполнота. Ибо, исполняясь, оно перестает быть желанием. Разве не так?

- Где мой сын?

- Он - в полном порядке, смотрит телевизор. Я хочу, чтобы ты смотрела на эту свечу- молча, не произнося ни слова. Только верь.

- Верить во что?

- Я ведь просила тебя хранить молчание. Просто верь - то есть ни в чем не сомневайся. Ты - жива, и эта свеча есть единственная точка в твоей вселенной. Верь в это. Забудь раз и навсегда, будто дорога - это способ дойти до цели, на самом деле цель достигается при каждом шаге. Повторяй каждое утро: "Я пришла", и ты увидишь, как легко тебе станет вступать в контакт с каждым мгновением твоего дня. Я помолчала.

- Пламя свечи озаряет твой мир. Спроси ее: "Кто я?" Снова помедлила немного и продолжала:

- Предвижу твой ответ: "Я - такая-то, пережила, увидела и прочувствовала то-то и то-то. У меня есть сын. Живу в Дубае". А теперь снова спроси у свечи: "А кем я не являюсь?"

И снова сделала паузу.

- Ты должна будешь ответить: "Счастливым чело­веком. Типичной матерью семейства, которая думает только о сыне, о муже, о том, как бы купить дом с са­дом, где можно будет проводить все лето". Я права? Ты можешь говорить.

- Права.

- Стало быть, мы на верном пути. Ты - как и я - че­ловек неудовлетворенный. Твоя "реальность" плохо соче­тается с "реальностью" других людей. И ты опасаешься, как бы та же судьба не постигла и твоего сына. Верно?

- Верно. Опасаюсь.

- И тем не менее знаешь, что остановиться не смо­жешь. Ты борешься, но не в силах одолеть свои сомне­ния. Внимательно гляди на свечу: в этот миг она - твоя вселенная. Она приковывает твое внимание и немного освещает то, что вокруг. Глубоко вздохни, как можно дольше задержи воздух в легких, а потом выдохни. По­втори это пять раз.

Она повиновалась.

- Это упражнение успокоит твою душу. Теперь вспомни мои слова - верь! Верь, что ты - в силах! Что ты уже пришла, куда стремилась. Помнишь, когда мы пили чай, ты рассказала мне, что сумела изменить пове­дение своих сослуживцев по банку, потому что научила их танцевать. Так вот, это - не так.

Ты изменила все - ты танцем преобразила действи­тельность. Ты поверила в эту историю о Вершине, ко­торая заинтересовала меня, хотя раньше я не слышала ничего подобного. Тебе нравилось танцевать, ты верила тому, что делаешь. Невозможно верить в то, что тебе не нравится, понимаешь?

Афина, не сводя глаз с огонька свечи, молча кивнула.

- Вера - это не желание. Вера есть Воля. Желание - это пустота, всегда требующая заполнения. Воля есть сила. Воля меняет пространство вокруг нас, подобно тому, как ты преобразила свою работу в банке. Но для этого тебе не­обходимо Желание. Пожалуйста, сосредоточься на свече!

Твой сын вышел отсюда и стал смотреть телевизор, потому что темнота пугала его. В чем причина этого? На темноту мы можем проецировать все что угодно, но чаще всего - наши страхи. Это свойственно и детям, и взрослым. Медленно подними правую руку.

Рука поднялась. Я попросила сделать то же самое и с левой рукой. Взглянула на ее груди - они были гораздо красивей моих.

- Можешь опустить - но медленно. Закрой глаза, глубоко вздохни, я зажигаю свет. Готово! Наш ритуал окончен. Пойдем в комнату.

Она поднялась с трудом - от долгого пребывания в позе, которую я велела ей принять, ноги онемели.

Виорель уже заснул. Я выключила телевизор, и мы прошли на кухню.

- Для чего было нужно все это? - спросила она.

- Для того лишь, чтобы вывести тебя из повседнев­ной действительности. Внимание можно сосредоточить на чем угодно, но я предпочитаю темноту и огонек све­чи. Но ты, наверное, хочешь узнать, куда я направля­юсь? Так ведь?

Афина ответила, что ехала поездом три часа, да еще с ребенком, что ей надо собрать вещи и что на свечу она может смотреть у себя дома - для этого вовсе не нужно было приезжать в Шотландию.

- Очень даже нужно, - возразила я. - Нужно для того, чтобы понять - ты не одна, есть и другие люди, вступающие в контакт с тем же, что и ты. Достаточно тебе будет понять это - и ты поверишь.

- Во что?

- В то, что ты - на верном пути. И, как я сказала тебе, каждый сделанный шаг - это и есть достижение цели.

- На каком еще пути?! Я думала, что, когда найду в Румынии мать, обрету душевный мир, в котором так нуждаюсь. Ничего подобного не произошло. Так о ка­ком пути ты говоришь?

- Об этом я ничего не знаю. Ты постигнешь это сама, когда начнешь учить других. Вернешься в Ду­бай - возьми себе ученика или ученицу.

- Чему же я стану их учить? Танцу или каллигра­фии?

- Тем и другим ты уже владеешь в совершенстве. Ты должна учить тому, чего не знаешь сама. Тому, что Мать захочет явить людям через твое посредство.

Она взглянула на меня как на полоумную.

- Да- Да, - настойчиво сказала я. - Как ты дума­ешь, зачем я попросила тебя поднять руки и глубоко вздохнуть? Чтобы ты подумала - мне ведомо нечто такое, чего ты не знаешь. Но это не так: это был все­го лишь способ вывести тебя за пределы привычного мира. Я не прошу тебя благодарить Мать, твердить о том, какие чудеса Она творит, говорить, как среди пляшущих языков пламени возникает Ее дивный лик. Я попросила лишь сделать бессмысленное и нелепое движение - поднять руки, сосредоточиться на огонь­ке свечи. И этого достаточно. Достаточно при каждой возможности, при каждом удобном случае делать не­что такое, что не согласуется с действительностью, окружающей нас.

Когда ты начнешь придумывать для своего ученика ритуалы, ты почувствуешь - кто-то ведет тебя. И тогда начнется ученичество - так говорил мой учитель. За­хочешь прислушаться к моим словам - хорошо. Не за­хочешь - продолжай жить, как жила, как живешь сей­час. И в конце концов начнешь биться головой о стену, чье имя "неудовлетворение".

Я вызвала такси, мы еще немного поболтали о пу­стяках вроде моды и мужчин, и Афина уехала. Я была совершенно убеждена в том, что она послушается меня, ибо не тот это был человек, чтобы не принять вызов.

- Учи людей быть разными! Больше ничего и не нужно! - крикнула я вслед удалявшейся машине.

Это называется - "радость". Ибо счастье - доволь­ствоваться тем, что у тебя уже есть, будь то любовь, ре­бенок, работа. Но не для такой жизни появились на свет Афина и я.




Хирон Райан, журналист


Само собой разумеется, я не мог позволить себе влюбиться. Была женщина, которая меня любила, которая меня дополняла, которая делила со мной мгновения горести, часы радости.

Все, что происходило в Сибиу, было лишь дорожным приключением: так бывало со мной и раньше, когда я уезжал. Люди, выходя за пределы своего привычного мира, когда все предрассудки и препоны остаются по­зади, испытывают тягу к новым, острым ощущениям.

Сразу же по возвращении в Англию я заявил, что сни­мать документальный фильм о графе Дракуле как об исто­рической личности - это полнейшая чушь, построенная на том, что некий полоумный ирландец сумел создать омер­зительный образ Трансильвании - красивейшего уголка планеты. Слова мои ни в малейшей степени не могли по­нравиться продюсерам, но мне в ту пору уже не было ника­кого дела до их мнения - с телевидения я сразу же ушел и поступил работать в одну из крупнейших в мире газет.

И вскоре понял, что хочу снова увидеться с Афиной.

Позвонил, предложил встретиться. Она согласилась, сказав, что хочет поводить меня по Лондону.

…Мы садимся в первый же автобус, который подхо­дит к остановке, и не спрашиваем, по какому маршруту он движется. Выбираем наугад какую-то женщину и до­говариваемся, что выйдем там же, где она. И вот оказы­ваемся в Темпле, проходим мимо нищего, который про­сит у нас милостыни. Но мы не подаем и идем дальше, слыша, как он поносит нас, и сознавая, что это - всего лишь способ общения.

Мы увидели, как кто-то пытается сломать телефон­ную будку; я хотел позвать полицию, но Афина не по­зволила: быть может, этот "кто-то" только что порвал со своей возлюбленной и нуждается в том, чтобы вы­плеснуть переполняющие его чувства. А быть может, ему не с кем перемолвиться словом и он не желает тер­петь унижения, слушая, как другие звонят, чтобы по­говорить о делах или о любви.

Потом она приказала мне закрыть глаза и точно опи­сать нашу одежду. К моему удивлению, я сумел верно назвать лишь несколько деталей.

Потом спросила, что лежит на моем письменном столе.

- Груда бумаг, которые мне лень разложить по по­рядку.

- А тебе не приходило в голову, что эти бумаги - живые, что они что-то чувствуют, о чем-то просят и что-то хотят рассказать? Мне кажется, ты не уделяешь жизни внимания, которого она заслуживает.

Я пообещал, что, когда завтра приду в редакцию, огляжу все, что находится в моем кабинете.

Супруги-иностранцы с развернутой картой в руках спрашивают, как пройти к такому-то памятнику. Афи­на объясняет - очень четко и подробно, но…

- Да ты же послала их в противоположную сто­рону!

- Это не имеет ни малейшего значения. Они заблу­дятся - и это наилучший способ найти что-нибудь ин­тересное. Постарайся сделать усилие и заполнить свою жизнь хоть малой толикой фантазии. У нас над голо­вами - небо, и человечество, рассматривая его на про­тяжении тысячелетий, дало ему множество разумных объяснений. Забудь все, что ты знаешь о звездах, и тог­да они снова превратятся в ангелов, или в детей, ста­нут тем, во что тебе хочется верить в данную минуту. И, знаешь, это не сделает тебя глупей, чем ты есть. Это всего лишь игра, но она способна сделать твою жизнь богаче.

Наутро, придя в редакцию, я тщательно разложил каждую бумажку, словно это было послание, адресо­ванное мне лично, а не представляемому мною учреж­дению. В полдень поговорил с секретарем редакции и предложил написать очерк о Богине, которой поклоня­ются цыгане. Идею одобрили, и меня командировали в "цыганскую Мекку" - в Сент-Мари-де-ла-Мер.

Звучит невероятно, но Афина не выразила ни малей­шего желания отправиться вместе со мной. Сообщила, что ее друг - тот самый липовый полицейский, кото­рым она прикрывалась, чтобы держать меня на рассто­янии, - будет не очень-то доволен, если узнает, что она уехала с другим мужчиной.

- Но ведь ты обещала матери отвезти святой юбку!

- Обещала, но в том случае, если мне будет по до­роге. Но городок - совсем в другой стороне. Когда-ни­будь буду ехать мимо и тогда исполню этот обет.

В следующее воскресенье ей надо было возвращаться в Дубай, и потому она с сыном отправилась в Шотлан­дию, чтобы повидать ту женщину, которую мы видели в ресторане бухарестского отеля. Я-то никакой женщины не помнил и решил, что она - такой же плод ее вооб­ражения, как и возлюбленный из Скотланд-Ярда. Отго­ворка, не более того. Однако настаивать не стал, хоть и почувствовал укол ревности - она предпочла мне дру­гого человека.

Меня самого удивило это чувство. И я подумал, что, если придется лететь на Ближний Восток писать статью о том буме недвижимости, про который рассказали мне ре­бята из экономического отдела, я засяду за книги и изучу все, что касается земли, промышленности, нефти, полити­ки, - если это поможет мне сблизиться с Афиной.

А статья про Сент-Мари-де-ла-Мер получилась пре­красная. По легенде святая Сара была цыганкой и жила в маленьком приморском городке, когда вместе с теми, кто бежал от преследований римлян, появилась там тетка Иисуса, Мария-Саломея. Сара помогла им, а по­том обратилась в христианство.

Мне удалось побывать на празднестве и увидеть, как мощи обеих женщин, похороненных под алтарем, были извлечены из раки и подняты над пестрой, яркой, шумной многолюдной толпой, прибывшей сюда со всей Европы. Затем статую Сары, обернутую красивыми по­крывалами, вынесли из ее святилища рядом с церко­вью - Ватикан ведь так никогда и не канонизировал ее - и по улочкам, засыпанным розами, доставили на берег моря. Четверо цыган в своих традиционных ко­стюмах помещают реликвии в украшенную цветами лодку, входят в воду, повторяя сцену появления бегле­цов и их встречу с Сарой. Затем гремит музыка, звучат песни, храбрецы демонстрируют свою удаль перед бы­ком.

Местный историк Антуан Локадур сообщил мне ин­тереснейшие сведения о Женском Божестве. Я отпра­вил в Дубай две страницы, написанные для туристиче­ского раздела нашей газеты. В ответ получил краткое и учтивое письмо, где, кроме благодарности за внимание, не было ничего.

Что ж, по крайней мере, подтвердилось, что адрес верен.




Антуан Локадур, 74 года, историк


Cару нетрудно идентифици­ровать как одну из многочисленных Черных Приснодев, встречающихся в мире. Сара-Кали, согласно преданию, происходила из знатного рода и владела тайнами мира. Насколько я понимаю, она является одним из многих воплощений Великой Матери, или Богини Творения.

И меня нисколько не удивляет, что все большее чис­ло людей проявляет интерес к языческим верованиям. Отчего это происходит? Оттого, что Бог-Отец всегда ассоциируется с жесткой упорядоченностью культа. Богиня-Мать, напротив, ставит любовь превыше всех известных нам запретов и табу.

Этот феномен далеко не нов: как только религия ужесточает свои нормы, множество людей устремляют­ся на поиски большей свободы в осуществлении духов­ных контактов. Так произошло и в Средние века, когда католическая церковь ограничилась взиманием десятины и возведением роскошных монастырей, и, как реак­ция на это, возникло явление, именуемое "колдовство". С ним вели жестокую борьбу, однако выкорчевать до конца так и не смогли, и оно оставалось живо на про­тяжении веков.

В языческих верованиях поклонение силам природы важнее, чем почитание священных книг; Богиня пре­бывает во всем, и все есть составная часть Богини. Весь мир - лишь проявление Ее доброты. Многие философ­ские системы - например, буддизм или даосизм - отри­цают саму идею различия между Творцом и творением. Люди больше не пытаются расшифровать тайну жизни, а стремятся стать ее частью. И в буддизме или даосизме, хотя там нет упоминания о женском начале, основопола­гающий принцип утверждает, что "все есть одно".

В культе Великой Матери перестает действовать понятие "греха", понимаемого как нарушение неких произвольно выбранных моральных норм: поведение становится более свободным, ибо секс воспринимается как часть природы, а не как плоды зла.

Неоязычество показывает, что человек способен жить без религиозных установлений, в то же самое время не прекращая духовных поисков, призванных оправдать его существование. Если признать Бога Ма­терью, то нужно всего лишь соединиться с Ней и чтить Ее, совершая определенные ритуалы, которые могут удовлетворить Ее женственную душу, и элементами этих ритуалов становятся танец, огонь, вода, воздух, земля, песни, музыка, цветы, красота.

В последние годы эта тенденция усилилась неимо­верно. Быть может, мы находимся в преддверии важнейшего в истории человечества момента, когда Дух соединится с Материей, когда они сольются воедино и преобразуют друг друга. В то же время предвижу, сколь ожесточенное противодействие, сколь яростную вспышку фундаментализма вызовет это у официальных религиозных организаций, справедливо опасающихся, что церкви начнут терять своих прихожан.

Я, как историк, ограничиваюсь тем, что собираю дан­ные и анализирую противостояние между свободой по­клонения и обязанностью повиноваться. Между Богом, правящим миром, и Богиней, являющейся частью этого мира. Между группами людей, которые объединяются и славят Божество, повинуясь внезапному душевному побуждению, и теми, кто, замкнувшись в узком кругу, внушают себе и другим, как должно и как не должно поступать.

Мне бы хотелось быть оптимистом и верить, что в конце концов человек найдет свой путь к духовному миру. Но приметы не слишком обнадеживают на этот счет: волна преследований со стороны ревнителей и охранителей фундаментализма способна, как уже бы­вало раньше, уничтожить культ Матери.




Андреа Мак-Кейн, актриса


Так трудно сохранять беспристрастность, рассказывая историю, начавшуюся с восхищения и окончившуюся горькой досадой. Но все же я попробую, я честно постараюсь описать Афину, ко­торую впервые увидела в квартире на Виктория-стрит. Она в ту пору только вернулась из Дубая - с день­гами и с желанием поделиться всем, что познала отно­сительно секретов магии. На этот раз она провела на Ближнем Востоке всего четыре месяца: продала земель­ные участки под застройку- там должны были воз­вести два огромных супермаркета, - получила такие комиссионные, которых, по ее расчетам, должно было хватить ей с сыном года на три безбедной жизни. К про­фессии риэлтера она могла вернуться в любой момент? а пока собиралась жить сегодняшним днем, наслаждать­ся последними годами юности и учить других тому, что познала сама.

Меня она приняла не слишком приветливо:

- Чего вы хотите?

- Я - актриса, мы ставим пьесу о женском лике Бога. От одного моего приятеля-журналиста я узнала, что вы бывали и в пустыне, и на Балканах, общались с цыганами и можете меня проконсультировать.

- И вы хотите познать истину Великой Матери все­го лишь ради спектакля?

- А ради чего познавали ее вы?

Афина смерила меня взглядом и неожиданно улыб­нулась:

- Вы правы. Это мне будет первым уроком: учи тех, кто хочет учиться. И не важно, ради чего.

- Что-что? - переспросила я.

- Ничего.

- Театр начинался как священнодействие. Он воз­ник в Греции с празднеств в честь Диониса, бога вина и плодородия. Но принято считать, что с тех далеких эпох люди получили ритуал, исполняя который при­творялись другими людьми и таким способом искали связь со священным.

- Спасибо. Второй урок.

- Не понимаю. Я пришла сюда учиться, а не учить. "Что она - смеется надо мной?" - не без раздраже­ния подумала я.

- Моя защитница…

- Защитница?

- Не обращайте внимания, когда-нибудь я вам все объясню. Так вот, моя защитница говорила, что может научить чему-нибудь лишь в том случае, если ее, так сказать, спровоцируют. С тех пор как я вернулась из Дубая, вы - первая, кто пришел, чтобы показать мне это. Теперь я уловила смысл ее слов.

Я объяснила, что, готовясь к роли, уже побывала у нескольких учителей. Но не заметила в их наставлени­ях ничего особенного - разве что чем больше я углуб­ляюсь в материал, тем сильней он разжигает мое лю­бопытство. И добавила, что люди, узнавая, какой теме будет посвящен спектакль, слегка терялись и как будто сами не знали, чего хотят.

- По отношению к чему, например?

Например, к сексу. Где-то он был безоговорочно за­прещен. А где-то - не только разрешен, но и перерастал в настоящие оргии. Афина попросила рассказать об этом подробней, и я не могла понять - то ли она меня испы­тывает, то ли и в самом деле не знает, что происходит.

Но прежде, чем я успела ответить, она продолжила:

- Танцуя, вы испытываете вожделение? Чувствуете, что высвобождаете вокруг себя энергию? Случается ли так, что вы как бы перестаете быть самой собой?

Я не знала, что сказать на это. По правде говоря, и на дискотеках, и в клубах, и в гостях танец всегда был про­никнут чувственностью - мне нравилось дразнить муж­чин, чувствовать на себе их жадные взгляды, но по мере того, как вечеринка шла своим чередом, мне становилось безразлично, соблазняю ли я кого-нибудь или нет.

- Если театр - это ритуал, то и танец - тоже, - го­ворила меж тем Афина. - Кроме того, это - древний, как мир, способ сблизиться с партнером. Узы, связыва­ющие нас с миром, освобождаются от страхов, от пред­рассудков. Танцуя, человек позволяет себе роскошь быть самим собой.

Я почтительно внимала ей.

- А потом мы становимся такими, как прежде, - боязливыми, пытающимися быть более значительны­ми, нежели нас считают остальные.

Она будто обо мне говорила. Или, может быть, так происходит со всеми?!

- У вас есть любовник?

Мне вспомнилось, как в одном из тех мест, где я по­бывала, чтобы изучить "Традицию Геи", кто-то из "дру­идов" попросил меня заняться перед ним любовью. Какая пугающая нелепость! Как смеют эти люди ис­пользовать наши духовные поиски в своих низменных целях?

- Есть или нет? - допытывалась она.

- Есть.

Афина не произнесла ни слова, а лишь приложила палец к губам, прося, чтобы я хранила молчание.

Внезапно я поняла, что мне бесконечно трудно си­деть перед человеком, с которым я только что познако­милась, - и молчать. У нас ведь принято всегда о чем-нибудь говорить - о погоде, о пробках на дорогах, о том, какой ресторан лучше… Мы с Афиной сидели на диване в ее гостиной, где все было белое и стояли му­зыкальный центр и стеллаж для компакт-дисков. Книг я не заметила нигде - как и картин по стенам. Мне са­мой пришлось поездить по свету, и я ожидала увидеть какие-то ближневосточные сувениры.

Но комната была пуста. А теперь в ней воцарилось молчание.

Серые пристальные глаза неотрывно смотрели на меня, но я выдержала характер и не отвела взгляд. Наверно, сработал древний инстинкт. Способ показать, что я не боюсь и принимаю брошенный вызов. Вот только от белизны этой комнаты, от безмолвия, нару­шаемого лишь гулом машин за окном, все вдруг стало казаться мне каким-то ирреальным. Сколько ж мы еще будем сидеть вот так, не произнося ни слова?

Я принялась перебирать свои мысли. Зачем я при­шла сюда? Найти материал для своей пьесы? Или что­бы обрести знание, мудрость… могущество? Я не могла определить, что привело меня к этой…

К кому - "этой"? К этой ведьме?

Ожили мои отроческие мечтания - кому из нас в юные годы не хотелось бы встретиться с настоящей колдуньей, овладеть искусством магии, внушать ува­жение и робость подругам? Кто не чувствовал обиды за многовековое угнетение женщины и не мечтал с по­мощью чар обрести утраченную личность? Почему же, несмотря на то, что у меня этот этап давно миновал, что я - независима, поступаю как заблагорассудится и за­нимаюсь любимым делом в такой области, как театр, где столь остро проявляется соперничество, я все ни­как не успокоюсь и вечно нуждаюсь в удовлетворении своего… любопытства?!

Мы с ней, наверно, сверстницы… Или я старше? А есть ли у нее возлюбленный?

Афина сделала движение в мою сторону. Теперь мы были друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Я вдруг испугалась - а вдруг она лесбиянка?

Я не отводила от нее глаз, но помнила, где находит­ся дверь, и могла выйти в любую минуту. Никто не вы­нуждал меня приходить сюда, встречаться с этой посторонней женщиной, сидеть здесь, попусту теряя время, не произнося ни слова и ни на йоту не приближаясь к познанию. Чего она хочет?

Может быть, эта тишина… Я ощущала, как напряг­лись мои мышцы. Я чувствовала свое одиночество и беспомощность. Мне отчаянно хотелось нарушить молчание или каким-нибудь иным образом сделать так, чтобы мозг перестал твердить мне о постоянной угрозе, исходящей отовсюду разом. Как могла она узнать, кто я такая? Мы - то, что сообщаем о себе!

Но разве она не расспрашивала меня о моей жизни? Ведь она осведомилась, есть ли у меня возлюбленный, не так ли? Я пыталась было побольше рассказать ей о пьесе, но не смогла. А все эти истории о ее цыганском происхождении, о путешествии в Трансильванию, стра­ну вампиров?

Мысли продолжали вихрем нестись в голове - сколько мне будет стоить эта консультация? Почему я не узнала цену заранее? А вдруг так много, что я не смогу заплатить? И что тогда? Она зачарует меня - и в конце концов уничтожит?

Мной овладело желание встать, поблагодарить и ска­зать, что я пришла сюда не затем, чтобы сидеть и мол­чать. Когда приходишь к психиатру - рассказываешь о себе. Когда приходишь в церковь - читаешь молитвы. Когда отыскиваешь магию - приходишь к наставнику, который объяснит тебе, как устроен мир, и покажет ритуальные действия. Но молчание? И почему оно до такой степени тревожит меня?

Вопросы следовали один за другим - я не в силах была оборвать эту цепь. Не могла перестать отыскивать причину, по которой мы сидим здесь вдвоем, не произ­нося ни слова. И вдруг, по прошествии пяти или десяти минут, казавшихся бесконечными, она улыбнулась.

Я ответила улыбкой, и владевшее мной напряжение ослабело.

- Постарайтесь быть другой. Больше ничего не надо.

- Не надо? Сидеть в молчании - значит быть дру­гой? Уверена, что в эту минуту в Лондоне тысячи людей испытывают безумное желание перемолвиться словом хоть с кем-нибудь, а вы мне говорите, что молчание из­менит меня?

- Сейчас, когда вы говорите и тем самым переустра­иваете Вселенную, вы в конце концов убедите себя, что вы - правы, а я - нет. Но ведь вы же сами видели: пре­бывать в молчании - это нечто совсем иное.

- Это неприятно. И ничему не учит.

Она, казалось, не обратила на мои слова никакого внимания.

- В каком театре вы работаете?

Наконец-то моя жизнь вызвала у нее интерес! Я вновь обретала статус нормального человека, имею­щего профессию и все прочее! Я пригласила ее на свой спектакль, ибо видела единственную возможность ото­мстить в том, чтобы продемонстрировать умение, кото­рого лишена Афина. А вынужденное молчание остави­ло во рту горький привкус унижения.

Она спросила, может ли взять с собой сына. И я ска­зала - нет, это пьеса для взрослых.

- Что ж, тогда оставлю его с бабушкой… Давно я не бывала в театре.

Она ничего не взяла с меня за консультацию. Я рас­сказала другим участникам постановки о своей встре­че, и всем ужасно захотелось взглянуть на это загадоч­ное существо, которое при первом знакомстве просит только посидеть молча.

В назначенный день Афина появилась в театре. По­сле спектакля пришла ко мне в уборную поздоровать­ся, но не сказала, понравилось ей или нет. Мои коллеги пригласили ее в бар, и там она вдруг сама начала гово­рить о том, что при первой нашей встрече оставлено было без ответа:

- Никто - и даже сама Великая Мать - никогда не желал бы, чтобы в качестве прославления божества практиковался чистый секс: обязательно должна при­сутствовать любовь. Вы сказали, что встречали людей такого типа? Будьте осторожны…

Мои друзья ничего не поняли, но тема им понрави­лась, и они буквально засыпали Афину вопросами. Но я насторожилась, слыша, как она отвечает: создавалось впечатление, будто у нее самой - не слишком богатый опыт по этой части. Она говорила про обольщение, описывала ритуалы праздников плодородия, а завер­шила свой рассказ греческим мифом - без сомнения, потому, что при первой нашей встрече я упомянула о древнегреческих корнях театра. Не иначе как всю неде­лю готовилась блеснуть своими познаниями.

- После тысячелетий мужского владычества мы возвращаемся к культу Великой Матери. Греки звали ее Геей, и в соответствии с мифом Она родилась из хаоса, царившего во Вселенной. Вместе с ней на свет появился бог любви Эрос, а потом Она родила Небо и Море.

- От кого? - осведомился кто-то.

- Ни от кого. Есть в биологии понятие, именуе­мое "партеногенез", то есть способность производить потомство без участия мужской особи. Существует и мистическое понятие, к которому мы больше привык­ли, - непорочное зачатие.

От Геи произошли все прочие боги и богини, кото­рые позже заселили Олимп, и в том числе - наш милый Дионис, ваш кумир. Но по мере появления городов-государств культ Геи вытеснялся культами Аполлона, Ареса, Зевса - каждый из этих богов прекрасно разби­рался в своем деле, однако ни один из них не был на­делен тем очарованием, которое присуще было Матери всего сущего.

Вслед за тем Афина принялась расспрашивать нас о нашей работе. Режиссер спросил, не хочет ли она про­честь нам несколько лекций.

- О чем?

- Обо всем, что знаете сами.

- Честно говоря, все свои сведения об истоках теа­тра я почерпнула из книг, прочитанных за эту неделю. Знания надо приобретать по мере надобности - так го­ворила мне Эдда.

Моя догадка подтвердилась!

- Но зато я могу поделиться с вами другим - тем, чему научила меня жизнь.

Все согласились. Никто не спросил, кто такая Эдда.




Дейдра О'Нил, она же Эдда


Я не раз говорила Афине: не стоит ей проводить здесь все время для того лишь, чтобы отвечать на дурацкие вопросы. Если уж какая-то группа людей решила принять ее в качестве учителя, почему бы не использовать этот шанс, чтобы действи­тельно стать учителем?

- Делай то же, что всегда делала я.

Постарайся обрести душевное равновесие в те ми­нуты, когда ты чувствуешь себя самой ничтожной из людей. Не верь, что это плохо: пусть Мать вселится в твою плоть и в твою душу, откройся ей через танец, или через безмолвие, или через самые обыденные, рутинные дела и поступки - приготовь, например, ужин, отведи сына в школу, приберись в доме. Все это - поклонение Матери, если только сумеешь сконцентрироваться на присутствии в настоящем моменте.

Никого ни в чем не убеждай. Когда чего-то не зна­ешь - спроси или докопайся сама. Но, совершая поступки, будь подобна безмолвно струящейся реке, от­кройся энергии. Верь - об этом я сказала тебе в нашу первую встречу, - просто верь.

Верь, что ты можешь.

Поначалу ты будешь пребывать в растерянности и смятении. Потом придешь к выводу: все думают, буд­то обманываются. Все люди, сколько ни есть их на зем­ле, склонны предполагать худшее: все боятся болезни, вторжения, нападения, смерти - так попытайся же вернуть им утраченную радость бытия.

Будь светла.

Перепрограммируй себя так, чтобы ежеминутно при­ходили тебе в голову лишь такие мысли, которые заставят тебя расти. Если впадешь в ярость или в смятение, поста­райся сама посмеяться над собой. Смейся, хохочи над этой озабоченной, подавленной, тоскливой женщиной, уверен­ной, что ее проблемы - наиважнейшие. Смейся над этой абсурдной ситуацией, ибо ты - это проявление Матери. А еще верь, что Бог - это человек, следующий правилам. На самом-то деле большая часть наших проблем сводится к этому - к необходимости следовать правилам.

Сосредоточься.

Если не найдешь ничего, на чем ты можешь сфокуси­ровать свой ум, сосредоточься на дыхании. Через твои ноздри проникает светоносная река Матери. Слушай удары сердца, следуй свободному течению своих мыс­лей, которые ты не можешь контролировать, контроли­руй свое желание немедленно подняться и сделать что-нибудь "полезное". Каждый день в течение нескольких минут сиди, ничего не делая, и постарайся извлечь из этой праздности как можно больше.

Когда моешь посуду, молись. Благодари уже за то, что есть тарелки, требующие мытья: это значит, что на них раскладывали еду, что ты кого-то накормила, что позаботилась о ближнем, приготовляя еду, накрывая на стол. Думай о том, скольким миллионам в эту ми­нуту решительно нечего есть и не для кого накрывать на стол.

Разумеется, многие женщины говорят: не стану мыть посуду, пусть муж вымоет. Что ж, пусть моет, если хочет, но только не усматривай в этом равенства условий. Нет ничего неправильного в том, чтобы делать простые, незамысловатые вещи, - хотя, если завтра я изложу свои мысли в статье, будут говорить, что я ра­ботаю против идеи феминизма.

Какая чушь! Как будто то, что я мою посуду, или ношу лифчик, или открываю и закрываю двери, хоть как-то унижает мое женское достоинство. По правде го­воря, я обожаю, когда мужчина открывает передо мной дверь: согласно этикету, это значит: "она нуждается в том, чтобы я сделал это, потому что хрупка", однако в душе моей запечатлены другие слова: "мне поклоняют­ся, как богине, со мной обращаются, как с королевой".

И я не отстаиваю принципы феминизма, ибо муж­чины в той же степени, что и женщины, суть выраже­ние Великой Матери, Божественного Единства. Больше и выше этого нет ничего на свете.

Мне бы так хотелось увидеть, как ты учишь других тому, что познала сама. В этом и состоит цель жизни - в раскрытии! Ты превращаешься в канал, ты слушаешь самое себя, ты дивишься тому, на что оказалась способ­на. Помнишь, как работала в банке? Ты, быть может, так и не поняла этого, но тогда энергия струилась через твое тело, твои глаза и руки.

Ты ответишь: "Но ведь это не совсем так. Это же был танец".

А танец - это просто ритуал. Что такое ритуал? Это - умение превратить монотонное и обыденное в нечто отличное, ритмичное и способное стать каналом для Единения. И потому я настаиваю - будь другой, даже когда моешь посуду. Пусть руки твои движутся, ни разу не повторяя предшествующего жеста, но при этом соблюдают ритм.

Если тебе это поможет, вызови какие-нибудь зри­тельные образы - цветы, птиц, деревья в лесу. Поста­райся думать не об отдельных предметах - вроде той свечи, на которой ты концентрировала внимание в пер­вый раз, - а о целых совокупностях. И знаешь ли, что ты вскоре заметишь? Что ты не выбираешь мысли.

Приведу пример. Представь себе летящую стаю птиц. Скольких ты видишь? Одиннадцать, девятна­дцать, пять? У тебя есть общее представление, но точно­го числа ты не знаешь. Откуда же возникла эта мысль? Кто-то вложил ее в твою голову. Тот, кому доподлинно известно количество птиц, деревьев, камней, цветов. Тот, кто в эти доли секунды успел позаботиться о тебе и показать тебе свое могущество.

Ты - такая, в какую веришь.

Не стоит повторять, как все, кто верит в "позитив­ное мышление", что ты - любима, что полна сил или способностей. Не надо твердить себе это, ибо ты и так это знаешь. А если вдруг усомнилась, - думаю, что на этом этапе сомнения должны возникать довольно часто, - сделай то, что я предложила тебе. Вместо того чтобы пытаться убедить себя, что ты - лучше, чем ду­маешь, просто посмейся. Посмейся над своими забота­ми и тревогами, над своей неуверенностью. С юмором отнесись к приступам тоски. Поначалу будет трудно, но постепенно привыкнешь.

А теперь повернись и ступай навстречу ко всем тем, кто думает, будто ты знаешь все. Убеди себя в их право­те - ибо все мы знаем все, просто в это надо поверить.

Верь.

Группы очень важны, сказала я тебе в Бухаресте в первую нашу встречу. Они заставляют нас совершен­ствоваться, ибо в одиночку ты можешь всего лишь смеяться над собой, а так ты сможешь и смеяться, и действовать. Группы бросают нам вызов. Группы по­зволяют нам собираться по нашим склонностям и вле­чению. Группы создают коллективную энергию, и легче достичь экстаза, потому что каждый "заражает" всех остальных.

Разумеется, и они - группы, коллектив - тоже спо­собны уничтожить нас. Но это - составная часть бы­тия, "условие человеческого существования": жить с другими, жить среди других. И если человек не сумел в полной мере развить в себе инстинкт выживания, зна­чит, он не усвоил ничего из слов Матери.

Тебе повезло, девочка. Группа только что попросила тебя учить ее чему-то - и это превратит тебя в учителя.




Хирон Райан, журналист


Перед первой встречей с ак­терами Афина пришла ко мне. Прочитав мою статью о Саре, она вбила себе в голову, что я понимаю ее мир - а это не в полной мере соответствовало действительности. Моя единственная цель заключалась в том, чтобы при­влечь ее внимание. Хоть я и пытался принять как должное существование некой невидимой реальности, способной вмешиваться в нашу жизнь, единственным побудитель­ным мотивом была любовь, признать которую я не желал, что нисколько не мешало ей развиваться, исподволь, не­уловимо производя свое опустошительное воздействие.

А я был удовлетворен моей вселенной и ничего не собирался менять, даже если бы что-то и подталкивало меня к этому.

- Я боюсь, - сказала Афина, едва переступив по­рог. - Но я должна сделать следующий шаг - делать то, о чем меня просят. Мне нужно верить.

- Но ведь у тебя огромный опыт. Ты училась у цы­ган, у дервишей в пустыне…

- Ну, прежде всего, это не совсем то… Что значит "учиться"? Приумножать знания или преобразовать свою жизнь?

Я предложил сходить куда-нибудь вечером - по­ужинать и потанцевать. На первое она согласилась, от второго отказалась.

- И все же ответь, - настойчиво повторила она, огля­дывая мою квартиру. - Значит ли это, что мы складываем все это на полки или наоборот - отказываемся от всего ненужного, чтобы следовать своей стезей налегке?

А на полках стояли книги, которые я выискивал и по­купал, внимательно читал с карандашом в руке, делая от­метки на многих страницах. На полках стояли мои истин­ные наставники, сформировавшие меня как личность.

- Сколько у тебя здесь книг? Наверно, больше ты­сячи. И большую их часть ты никогда больше не откро­ешь. Ты хранишь их, потому что не веришь.

- Во что не верю?

- Просто не веришь. Тот, кто верит, будет читать, как читала я, готовясь к беседе с актерами. А потом са­мое главное - допустить, чтобы Великая Мать говорила за тебя и раскрывалась в этих словах. Потом ты должен заполнить пробелы, которые писатели оставляют наме­ренно, чтобы разжечь воображение читателя. И вот, за­полнив эти пустоты, ты уверуешь в свои возможности.

Как много людей хотели бы прочесть эти вот книги, но не могут купить их, потому что нет денег. А ты держишь у себя эту застоявшуюся энергию, потому что хочешь произ­вести впечатление на своих гостей. Или потому, что не ве­ришь, что чему-то научился благодаря им, и думаешь, что тебе придется вновь рыться в них, ища нужные сведения.

Она говорила со мной жестко, но - странное дело! - меня это завораживало.

- Так ты считаешь, что мне не нужна библиотека?

- Я считаю, что книги надо читать, а не хранить под спудом. Знаешь что? Давай раздадим большую часть людям, которые встретятся нам на пути в ресторан. Или для тебя это чересчур смелая идея?

- Да нет, просто они не поместятся в мою машину.

- Наймем грузовик.

- В этом случае наш ужин отложится на неопреде­ленное время. И потом, ты ведь пришла, чтобы побо­роть свою неуверенность, а не затем, чтобы решать, что мне делать с моими книгами. Без них я будто голый.

- Ты хотел сказать - невеждой.

- Еще правильней было бы назвать меня "некуль­турным".

- Значит, твоя культура - не в сердце, а на книж­ных полках.

Ну, хватит, подумал я. Позвонил в ресторан, заказал столик, сообщил, что мы придем через четверть часа. Афина явно хотела отсрочить то, за чем она явилась сюда, - глубочайшая неуверенность в себе заставляла ее нападать на меня вместо того, чтобы всматриваться в глубину собственной души. Ей нужен был мужчина рядом, и - как знать? - используя извечные женские уловки, она проверяла, как далеко я смогу зайти и готов ли сделать ради нее что-нибудь.

Всякий раз, как я бывал в ее обществе, мое существо­вание казалось мне оправданным. Может быть, она хоте­ла услышать это от меня? Ладно, еще будет время сказать это за ужином. Я был готов едва ли не на все - даже расстаться с моей тогдашней возлюбленной, - но, разуме­ется, не к тому, чтобы раздавать мои книги на улице.

В такси мы снова заговорили о предполагаемых за­нятиях с актерами, хотя мне хотелось бы - о любви, и тема эта представлялась мне куда важней Маркса, Юнга, лейбористской партии или тех проблем, с которыми я каждый день сталкивался в редакциях.

- Тревожиться тебе не о чем, - сказал я, едва пере­силивая желание взять Афину за руку. - Все будет хо­рошо. Говори о каллиграфии. Говори о танце. О том, что ты знаешь.

- Если следовать твоему совету, я никогда не обнару­жу того, что не знаю. Когда я стану перед ними, я должна буду сделать так, чтобы мой разум молчал, а говорило сердце. Но ведь это - впервые, и потому мне страшно.

- Хочешь, я пойду с тобой?

Она согласилась. Мы вошли в ресторан, заказали вина, начали пить. Я - чтобы набраться смелости и заговорить о любви, которая, как мне казалось, переполняет меня, хоть я и сознавал, что это нелепость - любить человека, толком его не зная. Афина - потому что должна была го­ворить о том, чего не знала, и хотела преодолеть страх.

На втором бокале я почти физически ощутил, как напряжены ее нервы. Взял ее за руку, но Афина мягко высвободилась.

- Я не могу бояться.

- Еще как можешь! Сколько раз я испытывал страх! И все равно - когда надо было, шел вперед, отвечал на любой вызов.

Я и сам был взвинчен и взволнован. Снова наполнил бокалы. Официант ежеминутно подходил справиться, что мы будем есть, а я всякий раз отвечал, что заказ сде­лаем попозже.

Путано и сбивчиво я говорил обо всем, что приходило в голову, Афина вежливо слушала, но было видно- она пребывает где-то очень далеко, в темной вселенной, на­селенной призраками и фантазмами. Потом вдруг снова рассказала о женщине из Шотландии и о ее советах. Я усо­мнился в том, можно ли учить тому, чего не знаешь сам.

- Разве тебя кто-нибудь учил любить? - был ее ответ. Неужели она читает мои мысли?

- Нет, не учил. Но ты, как и всякий человек, оказал­ся способен постичь эту науку. Как? Да никак. Ты пове­рил. Поверил и, следовательно, полюбил.

- Афина…

Я запнулся, но все же сумел окончить фразу, хоть и собирался произнести нечто совсем иное.

- …наверно, пора выбрать, что мы будем есть.

Я понял, что еще не готов говорить о том, что пере­ворачивало мне душу. Подозвал официанта, заказал всякой всячины - чем дольше будем мы ужинать, тем лучше - и еще одну бутылку вина.

- Какой ты странный… Ты что - обиделся на мои слова о ненужности книг? Поступай, как знаешь, я не собираюсь менять твой мир.

За несколько секунд до этого я как раз подумал об этом.

- Афина, мне нужно поговорить о том, что было в том баре в Сибиу, помнишь? Звучала цыганская музыка…

- Не в баре, а в ресторане.

- Ну да. Сегодня мы говорим о книгах, которые ска­пливаются и занимают место. Может быть, ты и права. Есть нечто такое, чем я хочу поделиться с той минуты, как увидел тебя в танце… С каждым днем это "нечто" становится все тяжелее.

- Не понимаю, о чем ты.

- Отлично понимаешь. Я говорю о любви, которую всеми силами пытаюсь уничтожить - раньше, чем она проявится. Мне хотелось бы, чтобы ты приняла ее; это то немногое, что есть во мне от меня самого и чем я не обладаю. Она не вся принадлежит тебе, потому что в моей жизни есть и другой человек. Но я был бы счаст­лив, если бы ты могла как-то принять ее.

Твой соотечественник, арабский поэт Халиль Джи­бран сказал: "хорошо давать, когда просят, но сто­крат лучше - все вверить тому, кто не просил ничего". Если бы я не сказал сегодня вечером всего, что сказал, то оставался бы лишь наблюдателем, свидетелем всего происходящего - но не участником жизни.

Произнеся все это, я вздохнул с облегчением: вино помогло мне раскрепоститься.

Афина допила свой бокал; я сделал то же. Появился официант с подносом, принялся рассказывать о зака­занных нами блюдах, об их особенностях, ингредиен­тах, способах приготовления. Он говорил, а мы смотре­ли друг другу прямо в глаза - Андреа говорила, что для Афины, которая так же вела себя в первую их встречу, это способ смутить собеседника.

Молчание становилось гнетущим. Я уже видел, как она поднимается из-за стола, сказав что-нибудь о своем пре­словутом друге из Скотланд-Ярда или что, мол, ей очень лестно, но нужно готовиться к завтрашним занятиям.

- "А разве существует на свете такое, что можно сохранить? Все, чем владеем, когда-нибудь будет у насвзято. Деревья отдают свои плоды, ибо, сохраняя их, положили бы предел своему бытию".

Голос ее, от вина звучавший низко и прерывисто, сковал молчанием все вокруг нас.

- "И больше заслуги - не у того, кто предлагает, но у того, кто принимает, не чувствуя себя в долгу. Мало дает делящийся лишь вещественным, и много - отда­ющий самого себя".

Она отпила еще немного вина. Я сделал то же. Теперь мне не надо было спрашивать, принят ли мой дар или отвергнут. И на душе стало легче.

- Наверное, ты права. Подарю их публичной библио­теке, а дома оставлю только несколько штук - те, кото­рые наверняка буду перечитывать.

- Ты в самом деле хочешь поговорить об этом?

- Не хочу. Но я не знаю, как иначе поддержать раз­говор.

- Что ж, тогда отдадим должное здешней кухне. По-моему, это удачная мысль, а?

Нет, я так не считал и хотел бы услышать что-ни­будь другое. И, не решившись возразить, заговорил о библиотеках, книгах, поэтах, горько раскаиваясь в том, что заказал такую прорву еды, - теперь уже мне хоте­лось опрометью выскочить из-за стола, ибо я не знал, как продолжать это наше свидание.

Под конец она взяла с меня слово, что я приду в театр на ее первое занятие, - и для меня это было сигналом. Она нуждается во мне, она принимает то, что я бессознательно мечтал предложить ей, впервые увидев в трансильванском ре­сторанчике ее танец, но лишь сегодня вечером смог понять.

Или, как сказала Афина, поверить.




Андреа Мак-Кейн, актриса


Да я виновата! Если бы не я, Афина в то утро не пришла бы в театр, не собрала бы нас, не уложила на сцене прямо на пол и не начала бы с полного расслабления, включающего в себя правильное дыхание и осознание каждой части тела.

"Теперь - мышцы бедер…"

Мы все - хоть и проделывали это упражнение сот­ни раз - повиновались беспрекословно, словно перед нами была богиня, высшее существо, знающее больше, чем мы все вместе взятые. Каждому хотелось узнать, что последует за… "…теперь расслабьте лицевые муску­лы, сделайте глубокий вдох" и т. п.

Неужели она всерьез считала, что учит нас чему-то новому? Мы-то ждали чего-то вроде лекции или се­минара-беседы! Я должна сдерживаться, вернемся в прошлое, расслабимся - и вновь погрузимся в тиши­ну, окончательно сбившую всех нас с толку. Обсуждая потом все это с коллегами, я выяснила: у всех тогда возникло ощущение, что занятие окончено, пора под­няться, оглядеться - однако никто не сделал этого. Мы продолжали лежать, словно бы в состоянии какой-то насильственной медитации, и тянулась она еще пятна­дцать нескончаемых минут.

Потом вновь раздался ее голос:

- У вас было время усомниться во мне. Один или двое выказали нетерпение. Но теперь я попрошу вас только об одном: на счет "три!" поднимитесь - и стань­те иными.

Я не сказала: пусть каждый станет другим челове­ком, или животным, или домом. Старайтесь не делать того, чему научились на театральных курсах, - я не прошу вас быть актерами и проявить свои дарования. Я приказываю вам перестать быть человеческими су­ществами и превратиться во что-то неведомое.

Мы лежали на полу с закрытыми глазами, так что не могли знать, кто как реагирует на эти слова. На этом и строила Афина свой расчет.

- Сейчас я произнесу некие слова, а вы попытае­тесь найти зрительный образ, который будет ассоции­роваться с ними. Помните - вы отравлены расхожи­ми мнениями, и если я скажу "судьба", вы приметесь, должно быть, представлять свою жизнь в будущем. Скажу "красный" - займетесь психоаналитическим толкованием. Я не этого хочу. Нужно, чтобы вы стали другими.

Она даже не могла как следует объяснить, что ей требовалось. Никто не возражал, но, я уверена: потому лишь, что никому не хотелось выглядеть невоспитанным. Но больше ее никогда не пригласят. Да еще и меня упрекнут в наивности - зачем надо было ее разыски­вать и приводить?!

- Итак, первое слово: "священный".

Чтоб не помереть с тоски, я решила подчиниться правилам этой игры и представила мать, любовника, будущих детей, блестящую карьеру.

- Сделайте движение, соответствующее этому слову.

Я скрестила руки на груди, словно обнимая всех ми­лых моему сердцу. Потом уже узнала, что большинство широко раскинули руки, а одна девушка - даже и ноги, словно собралась отдаться невидимому партнеру.

- Расслабьтесь. Забудьте обо всем. Держите глаза закрытыми. Я никого не осуждаю, но по вашим жестам вижу, что вы пытаетесь придать понятию "священный" некую форму. Я не этого просила - я хотела, чтобы вы не пытались определить слово так, как оно бытует в этом мире. Откройте свои каналы, пусть через них уйдет интоксикация действительности. Отрешитесь от всего конкретного, и лишь тогда войдете в тот мир, куда я веду вас.

Последние слова прозвучали с такой непререкаемой властностью, что я почувствовала, как меняется в зале энергия. Голос принадлежал человеку, знающему, куда он нас хочет привести. Это был голос не лектора, а Учи­теля.

- Земля!

Внезапно я поняла, о чем она. Мое воображение теперь уже было ни при чем - я сама стала землей.

- Сделайте движение, которое обозначало бы землю. Я не шевельнулась, превратившись в настил сцены.

- Прекрасно, - сказала Афина. - Все остались не­подвижны. И все впервые испытали одно и то же чув­ство: вместо того чтобы описывать какое-либо понятие, вы сами превратились в него.

Снова на долгие пять минут - так мне показалось - повисла тишина. Мы слегка растерялись, ибо неспособ­ны были понять - то ли наша наставница не знает, как продолжить, то ли не подозревает, как интенсивно мы работаем на репетициях.

- Сейчас я произнесу третье слово. Пауза.

- Центр.

Я почувствовала, как вся моя жизненная энергия устремилась куда-то в область пупка, где словно бы возникло желтоватое свечение. Мне стало страшно от этого: если бы кто-нибудь дотронулся до меня, я бы умерла.

- Обозначьте движением! - выкрикнула она резко.

И я, бессознательно защищаясь, прижала руки к жи­воту.

- Прекрасно. Можете сесть.

Я открыла глаза и различила высоко над головой да­лекие погасшие огни софитов. Потерла ладонями лицо, поднялась, заметив удивление своих товарищей.

- Так это и была лекция? - спросил режиссер.

- Можно назвать лекцией, если вам это нравится.

- Спасибо, что пришли. А теперь - простите, нам пора начинать репетицию.

- Но я еще не закончила.

- Как-нибудь в следующий раз.

Такая реакция режиссера всех несколько смутила. Отогнав первоначальные сомнения, я подумала, что нам вроде бы понравилось занятие Афины. Мы такого раньше не видали - это не то что изображать предме­ты или людей, представлять свечу или яблоко, сидеть в кругу, взявшись за руки, притворяясь, что исполняешь священный ритуал. Это был какой-то абсурд, и просто нам хотелось знать, как далеко он может зайти.

Афина - лицо ее было совершенно бесстрастно - наклонилась за своей сумкой. В этот миг из партера до­несся чей-то возглас:

- Изумительно!

Это оказался Хирон, пришедший вместе с Афиной. Режиссер побаивался журналиста - у него были об­ширные связи в различных изданиях и приятели среди театральных критиков.

- Вы перестали быть личностями и превратились в носителей голой идеи! Очень жаль, что у вас - репети­ция, но ты не горюй, Афина, мы найдем другую группу, и я все же узнаю, чем кончается твоя лекция. Это я беру на себя.

Я еще помнила свет, скользивший по моему телу и потом замерший на пупке. Кто же все-таки эта женщи­на? Интересно, испытывали ли мои коллеги те же ощу­щения, что и я?

- Минуточку, - сказал режиссер, оглядывая удив­ленные лица своих актеров. - Может, мы все же сдви­нем немного репетицию и…

- Не надо. Я должен немедленно ехать в редакцию и писать про эту женщину. Вы делайте то же, что и всегда, а вот я нашел потрясающий сюжет.

Если Афину и занимало, чем кончится этот спор, то виду она не показала. Спустилась со сцены, подошла к Хирону. Когда они покинули зал, мы все обступили ре­жиссера, спрашивая, зачем же он так вел себя?

- При всем моем уважении к Афине, должен ска­зать, что наш разговор о сексе - помните, тогда, в ре­сторане? - был куда интересней, чем все эти глупо­сти, которыми мы тут занимались. Помните, она вдруг надолго замолчала? Она просто не знала, как продол­жить!

- А у меня были очень странные ощущения, - ска­зал один из актеров постарше. - Когда она произнесла слово "центр", мне показалось, будто вся моя жизнен­ная сила сосредоточилась в пупке. Никогда раньше по­добного не испытывал.

- Ты… уверен? - спросила актриса, и по тому, как она это спросила, было ясно: те же ощущения посетили и ее.

- Эта женщина похожа на ведьму, - сказал режис­сер, обрывая разговор. - Ну, давайте работать.

Мы начали с растяжек, разогрева, медитации - все, как предписывает учебник. Затем пошли этюды, а затем приступили к читке новой пьесы. Постепенно присутствие Афины стало тускнеть и блекнуть, и все стало таким, как всегда, - театром, ритуалом, создан­ным тысячелетия назад, где мы привычно притворя­лись другими.

Но это было всего лишь представлением. Другой была Афина, и я твердо решила, что непременно уви­жусь с нею снова. Не последнюю роль в этом сыграли слова режиссера.




Хирон Райан, журналист


Сам того не замечая, я со­вершал те же самые действия, которые Афина предлага­ла актерам, то есть выполнял все ее требования - с той лишь разницей, что глаза не закрывал и следил за проис­ходящим на сцене. В тот миг, когда она произнесла: "Обо­значьте движение!", я положил руки на живот и, к своему несказанному удивлению, увидел, что все, включая режис­сера, сделали то же самое. Что бы это могло значить?

В тот день мне надлежало сочинить скучнейшую статью - настоящее упражнение на усидчивость! - о пребывании лидера одной страны в Великобритании. В паузах для развлечения стал спрашивать коллег, ка­кое движение они сделают, если я попрошу обозначить "центр"? Большая часть отшучивалась, говоря что-ни­будь о политических партиях. Один приложил ладонь к сердцу. Другой ткнул пальцем вниз, к центру земли. И никто - решительно никто! - не воспринял пупок как центр чего-либо.

В конце концов один из тех, с кем мне удалось по­говорить с тот день, объяснил мне кое-что.

Вернувшись домой, Андреа приняла душ, накрыла на стол и поджидала меня к ужину. Откупорила бутыл­ку очень дорогого вина, разлила его по бокалам, про­тянула мне один:

- Ну и как прошел вчерашний ужин?

Как долго способен человек уживаться с ложью? Мне не хотелось терять женщину, сидевшую передо мной, - в трудные минуты, когда я чувствовал, что совершенно неспособен найти хоть какой-то смысл в своей жизни, она неизменно оказывалась рядом. Я любил ее, но в том безумном мире, в пучину которого я, сам того не зная, погружался, сердце мое отдалялось от нее, ибо я пытался примениться к тому, что, быть может, знал, но принять не мог: славы одного из партнеров хватит и на второго.

И поскольку всегда предпочитал синицу в руке, то постарался представить случай в ресторане как нечто совершенно незначительное. Тем более что там и вправ­ду совершенно ничего не было, если не считать, что мы прочли друг другу строки арабского поэта, сильно на­страдавшегося из-за любви.

- Афина - человек трудный и неуживчивый. Андреа рассмеялась:

- Именно поэтому она должна быть безумно при­тягательна для мужчин: она пробуждает инстинкт защитника, живущий в каждом из вас, но остающийся невостребованным.

Лучше бы, конечно, сменить тему. Я всегда был убежден, что женщины обладают сверхъестественной способностью знать, что происходит в душе мужчины. Все они - ведьмы.

- Я собираю материал по поводу того, что было вче­ра в театре. Ты, может быть, не знаешь, но я сидел с от­крытыми глазами.

- При твоей профессии иначе нельзя. Ты будешь говорить о моментах, в которые ведут себя схожим об­разом. Мы много обсуждали это вчера в баре, после ре­петиции.

- Знакомый историк рассказал мне, что в одном древ­негреческом храме, где предсказывали будущее (храм Аполлона в Дельфах. - Прим. ред.), стоял кусок мрамора, называвшийся "пуп". По тогдашним представлениям, именно там находился центр планеты. Я порылся в га­зетных подшивках и обнаружил вот что: в иорданском городе Петра есть еще один "конический пуп", симво­лизирующий уже центр всего Мироздания. И первый - в Дельфах, - и второй пытаются обозначить ось, через которую проходит энергия мира, - иными словами, сде­лать зримым то, что принято считать невидимым. Иеру­салим тоже называют "пуп земли", так же, как некий остров в Тихом океане, и еще какое-то место - я забыл где, потому что никогда не соотносил одно с другим.

- Танец!

- Что?

- Нет, ничего.

- Я понял, о чем ты говоришь: о восточных танцах живота, самых древних из всех, о которых есть упоми­нания. Ты не хотела говорить, потому что я рассказы­вал тебе, как в Трансильвании видел танец Афины. Она была одета, но…

- …но движение начиналось с пупка, а потом рас­пространялось по всему телу.

Андреа была права.

В самом деле, лучше сменить тему, поговорить о теа­тре, о том, как тошнит иногда от журналистики, потом немного выпить и, когда за окном польет дождь, завер­шить вечер в постели. …Я заметил, что в миг оргазма тело Андреа вращается, будто на невидимой оси, про­ходящей через пупок. Я видел это сотни раз, но раньше никогда не обращал на это внимания.




Антуан Локадур, историк


Надо полагать, Хирон силь­но потратился на звонки во Францию, прося достать все материалы до конца недели и особенно напирая на эту историю с пупком - мне лично она казалась весьма неромантической и совершенно неинтересной. Однако англичане видят мир иначе, нежели мы, французы, а потому я счел за благо вопросов не задавать и собрать все, что говорит по этому поводу наука.

Тут же стало ясно, что уже имеющихся историче­ских сведений недостаточно: я заметил совпадения раз­личных древних цивилизаций в этом вопросе и, более того, - употребление одного и того же слова для опре­деления мест, считавшихся священными. Прежде я ни­когда не обращал на это внимания, а теперь заинтересовался. Обнаружив закономерность в этих совпадениях, я начал поиски дополнительных материалов, способных пролить свет на поведение человека и его верования.

Первое и наиболее логичное объяснение - через пуповину к нам поступают питательные вещества, и от­того пуп следует считать центром жизни - было тот­час отброшено. Психолог объяснил мне, что эта теория лишена всякого смысла, ибо, поскольку пуповина неиз­менно перерезается, центральным становится именно мотив отделения, а более значительными символами делаются мозг или сердце.

Давно замечено, что, когда мы чем-то увлечены, ка­жется, будто все вокруг так или иначе соотносится с предметом нашего интереса (мистики называют это яв­ление "знаками", скептики - "совпадением", психоло­ги - "ассоциативной доминантой", а термин, употре­бляемый историками, мне еще предстоит определить). Так вот, однажды вечером моя дочь - девочка-под­росток - появилась дома с проколотым пупком, то есть - с пирсингом.

- Зачем ты это сделала?

- А мне нравится.

Что ж, объяснение звучало более чем естественно даже для ученого-историка, стремящегося во всем най­ти мотив или причину. Войдя в комнату дочери, я уви­дел на стене плакат, изображавший ее любимую поп-певицу - разумеется, тоже с голым животом, и пупок тоже казался центром Вселенной.

Я позвонил Хирону узнать, почему же он так за­интересован этим. И тогда он рассказал мне о проис­ходившем в театре, о том, как люди спонтанно и самым неожиданным образом отреагировали на приказ. Отча­явшись добиться толку от дочери, я решил проконсуль­тироваться у специалистов.

Проблема эта никого не интересовала, но вот слу­чай свел меня с индийским психологом Франсуа Шеп­кой (имя и национальность изменены по просьбе самого ученого. - Прим. ред.), коренным образом пересматри­вавшим бытующие методики лечения. По его мнению, метод возвращения в детство как средство исцеления душевных травм совершенно неэффективен - многие проблемы, уже решенные самой жизнью, возвращают­ся в своей первозданной силе, и взрослые люди снова винят в своих фрустрациях и поражениях родителей. Шепка вел ожесточенную полемику с французскими психоаналитиками, и разговор на такую нелепую тему, как пупок, насколько я мог судить, развлекал и успока­ивал его.

Он-то и рассказал мне, что по теории Карла Густава Юнга, одного из крупнейших в истории психоаналити­ков, все мы пьем из одного источника. Он называл его "Душа Мира". Хотя все мы пытаемся быть независимы­ми, часть памяти у каждого из нас - общая для всех. И все мы ищем идеал в красоте, в танце, в Божестве, в музыке.

Общество между тем берет на себя ответственность за то, как эти идеалы будут выражаться в реальной дей­ствительности. В наши дни, например, идеал красоты - худощавая, стройная женщина, хотя тысячелетия назад богини были полнотелы и пышны. То же происходит и с понятием счастья: существует код неких правил, и если не следовать им, твое сознание не согласится признать, что носитель его счастлив.

Юнг разделял индивидуальный прогресс на четыре этапа: первый - это "Персона", маска, которую мы носим изо дня в день, веря, что мир зависит от нас, что мы - отличные родители, а наши дети нас не понима­ют, что наши хозяева несправедливы по отношению к нам, что все люди мечтают никогда не работать и посвя­тить жизнь путешествиям. Многие сознают, что здесь кроется какое-то заблуждение, но, не желая ничего ме­нять, стремятся как можно скорее выбросить эту мысль из головы. Лишь единицы пытаются постичь суть этого заблуждения и в результате обретают "Тень".

Тень - это наша темная сторона, диктующая, как сле­дует действовать и вести себя. Пытаясь освободиться от Персоны, мы зажигаем свет в душе и видим там паутину, малодушие, мелочность. Тень существует для того, что­бы воспрепятствовать нашему движению вперед, и, как правило, ей это удается: мы стремительно возвращаемся в то состояние, в каком находились до того, как начали сомневаться. Некоторым все же удается выстоять в этом столкновении: "Да, у меня есть пороки и недостатки, но я - достойная личность и хочу двигаться вперед".

В этот миг Тень исчезает, и мы входим в контакт с Душой.

В понятие "душа" Юнг не вкладывает ничего ре­лигиозного: он говорит о возвращении к Душе Мира, источнике познания. Инстинкты становятся более обостренными, эмоции - радикальными, знаки ста­новятся важнее логики, восприятие реальности - уже не столь определенно. Мы начинаем бороться с тем, к чему не привыкли, и реагировать неожиданным для нас самих образом.

И обнаруживаем, что если нам удается направить этот мощный поток постоянной энергии в определенное русло, то мы можем создать некий очень прочный центр, который Юнг называет "Мудрый Старец" по от­ношению к мужчинам и "Великая Мать" - если речь идет о женщинах.

Допустить это проявление - дело довольно опасное. Как правило, тот, кто доходит до этого этапа, начинает считать себя святым, пророком, повелителем духов. Не­обходима большая душевная зрелость для того, чтобы взаимодействовать с энергией Мудрого Старца или Ве­ликой Матери.

- Юнг сошел с ума, - сказал мой друг после того, как перечислил мне четыре этапа, описанных швейцар­ским психоаналитиком. - Когда он вошел в контакт со своим Мудрым Старцем, то стал говорить, что отныне его ведет некий дух по имени Филемон.

- И вот теперь…

- …наконец мы приближаемся к символическому значению пупа. Четыре этапа проходят не только люди, но и общества. У западной цивилизации есть Персона, то есть идеи, которые направляют нас.

Пытаясь приспособиться к изменениям, она взаи­модействует с Тенью: мы видим грандиозные массовые манифестации, в ходе которых коллективную энергию можно использовать как во зло, так и на благо. Внезап­но, по той или иной причине, Персона или Тень пере­стают удовлетворять людей - и тогда скачкообразно происходит бессознательное соединение с Душой. На­чинают появляться новые ценности.

- Я заметил. Вот, например, возрождается культ женской ипостаси Бога.

- Прекрасный пример. И в конце этого процесса для того, чтобы новые ценности укоренились, вся раса начинает взаимодействовать с символами - на зашиф­рованном языке, с помощью которого нынешние по­коления могут общаться с древней мудростью. Один из таких символов возрождения - пуп. В пупе Вишну, индийского божества, ведающего созиданием и разру­шением, сидит бог, который на каждом цикле развития правит миром. Йоги считают его одной из чакр - свя­щенных точек человеческого тела. Первобытные племе­на воздвигали памятники в тех местах, где, по их мне­нию, находился пуп земли. В Южной Америке люди, впадая в транс, утверждали, что человек на самом деле представляет собой светящееся яйцо, связанное с дру­гими особями нитями, выходящими из его пупка.

Мандала - рисунок, стимулирующий способность к медитации, - есть символическое воплощение этого.

Все эти сведения я отправил в Англию, не дожи­даясь оговоренного срока. И написал, что женщина, способная вызвать у целой группы людей одинаковую и одинаково абсурдную реакцию, должна обладать ко­лоссальным могуществом, и я не удивлюсь, узнав, что она наделена паранормальными способностями. Еще добавил, что хорошо бы изучить ее более тщательно.

Больше я об этом не думал и постарался немедленно позабыть; дочка сказала, что я как-то странно себя веду, думаю только о себе и погружен в созерцание собствен­ного пупа!




Дейдра О'Нил, она же Эдда


Все не так! Я удивля­юсь - как ты умудрилась вбить мне в голову, будто я сумею кого-то чему-то научить?! Зачем было унижать меня перед другими?! Я должна забыть о твоем суще­ствовании. Когда меня учили танцевать, я танцевала. Когда учили выводить буквы, я писала. Но ты с каким-то извращенным упорством требуешь того, что выше моих сил! Вот потому я села на поезд и приехала сюда - чтобы ты могла видеть, как я тебя ненавижу!

Она плакала не переставая. Еще хорошо, что сына оставила у своих родителей, подумала я, потому что говорила она слишком громко и дыхание ее отдавало… запахом спиртного. Я попросила ее войти - скандалы на пороге моего дома едва ли смогут улучшить мою ре­путацию, и без того безнадежно загубленную: и так со­седи твердят, что я принимаю у себя мужчин, женщин и устраиваю грандиозные оргии во имя Сатаны.

Однако она не трогалась с места, продолжая кри­чать:

- Это ты во всем виновата! Ты унизила меня! Распахнулось окно, за ним - другое. Что ж, тот, кто намерен перевернуть мир и сбить Землю с ее оси, дол­жен быть готов и к недовольству соседей. Я приблизи­лась к Афине и сделала именно то, чего она ждала, - обняла ее.

Она еще долго плакала у меня на плече. Бережно под­держивая, я помогла ей подняться по ступенькам, ввела в дом. Заварила чаю по рецепту, которым не делюсь ни с кем, потому что его сообщил мне мой учитель, поста­вила перед ней чашку, и Афина выпила ее залпом. Так она дала мне понять, что ее доверие ко мне осталось в неприкосновенности.

- Почему я такая?

Я знала, что действие алкоголя кончается.

- Есть мужчины, которые любят меня. Есть сын, который обожает меня и видит во мне образец для под­ражания. Есть приемные родители, которых я считаю родными людьми и которые готовы умереть ради меня. Я заполнила пробелы в своем прошлом, когда отыски­вала свою настоящую мать. Есть деньги, на которые я могу три года жить, ничего не делая. Но я несчастна!

Я чувствую себя отверженной и отягощенной виной, потому что Бог благословил меня трагедиями, которые я сумела пережить, и чудесами, которым я отдала до­стойную дань. Но мне всего мало! Я хочу большего! Не надо было идти в тот театр и добавлять этот провал к списку моих побед!

- Ты считаешь, что поступила неправильно?

Она замерла и взглянула на меня с испугом:

- Почему ты спросила об этом? Я молча ждала ответа.

- Нет, я поступила правильно. Вместе с одним жур­налистом я вошла в зал, не имея ни малейшего пред­ставления о том, что буду делать дальше, и внезапно все стало возникать как будто из ничего. Ощутила рядом с собой присутствие Великой Матери, почувствовала, что она ведет меня и наставляет и заставляет мой голос звучать уверенно, хотя, по чести сказать, уверенности во мне не было.

- Так на что же ты жалуешься?

- Так ведь никто же ничего не понял!

- Неужели это важно? Важно до такой степени, что ты примчалась в Шотландию прилюдно оскорблять меня?

- Разумеется, важно! Если я способна сделать что угодно, если знаю, что поступаю верно, то почему же не в силах испытывать к себе по этому поводу любовь и восхищение?!

Ах вот в чем дело. Взяв ее за руку, я повела Афину в ту комнату, где несколько недель назад она созерцала свечу. Попросила ее сесть и успокоиться, хоть и была уверена, что чай произведет необходимое действие. По­том прошла в свою комнату, взяла круглое зеркало и поставила его перед Афиной.

- У тебя есть все. Ты боролась за каждую пядь своей территории. Теперь взгляни на свои слезы. Взгляни на лицо, и ты увидишь, какое страдание написано на нем. Вглядись в лицо женщины в зеркале и постарайся по­нять ее.

Я выждала немного, чтобы Афина успела последо­вать моим инструкциям. А заметив, что она начинает впадать в транс, продолжала:

- В чем загадка жизни? Мы зовем это "благодатью" или "благословением". Все пытаются удовлетвориться тем, что имеют. Кроме меня. Кроме тебя. Кроме нас - горстки людей, которые, увы, должны будут пойти на определенные жертвы во имя чего-то большего.

Наше воображение больше, чем мир, окружаю­щий нас, и мы выходим за предписанные нам пределы. В старину это называлось колдовством - и хорошо, что времена переменились, а не то нас с тобой сожгли бы на костре. Когда эти казни прекратились, наука на­шла объяснение в так называемой "женской истерии", и хотя эта болезнь не грозит больше смертью на костре, но все же порождает целый ряд проблем - особенно на работе.

Не беспокойся, скоро это будут называть "мудрос­тью". Смотри в зеркало - кого ты там видишь?

- Женщину.

- А еще?

Афина немного поколебалась. Я настаивала и нако­нец получила ответ:

- Другую женщину. Она умнее и искреннее меня. Это - как душа, которая не принадлежит мне, но со­ставляет часть моего существа.

- Да, это так. Теперь я попрошу тебя вообразить один из самых важных символов алхимии - змею, пожирающую собственный хвост. Сможешь предста­вить?

Она кивнула.

- Так живут люди, подобные тебе и мне. Они по­стоянно разрушаются и восстанавливаются. Все в тво­ей жизни происходит таким образом: от одиночества к встрече, от развода - к новой любви, из офиса бан­ка - к пустыне. Лишь одно пребывает неприкосновен­ным - это твой сын. Он - путеводная нить всего тво­его бытия, отнесись к этому с уважением.

Она снова расплакалась, но теперь это были совсем другие слезы.

- Ты пришла сюда, потому что увидела в пламени женское лицо. То же самое, что сейчас - в зеркале. По­старайся почтить его. Не позволяй подчинить себя тем, что думают другие, ибо через несколько лет, или десяти­летий, или веков мысль эта преобразится. Живи сейчас тем, чем люди будут жить лишь в отдаленном будущем.

Чего ты хочешь? Быть счастливой? - Нет, это слиш­ком просто и скучно. Одной любви? - Нет, это невоз­можно. Так чего же ты хочешь? Оправдания своей жиз­ни: ты хочешь прожить ее как можно более насыщенно. Это одновременно - и ловушка, и экстаз. Старайся быть внимательной к опасности, старайся испытать ра­дость от того, что станешь Женщиной, которую видишь за отражением в зеркале.

Глаза Афины закрылись, но я знала - мои слова проникли к ней в душу и останутся там надолго.

- Если хочешь рискнуть и продолжать учить - да­вай! Если не хочешь - знай, что прошла гораздо даль­ше, чем большинство людей.

Тело ее обмякло. Я подхватила ее, прежде чем она упала*, и, склонив голову ко мне на грудь, Афина уснула.

Я попыталась что-то прошептать ей, ведь я сама уже проходила через те же этапы и знала, сколь труден этот путь. Так говорил мне мой хранитель, мне пришлось ис­пытать это на собственной шкуре. Но оттого, что этот опыт труден, он не становится менее интересным.

А в чем его суть? В том, чтобы жить как человек и как божество. Переходить из напряжения в расслаблен­ность. От расслабленности - в транс. От транса - к самому насыщенному общению с людьми. А от него - вновь к напряжению, и так далее, уподобившись змее, кусающей собственный хвост.

Это нелегко - прежде всего потому, что требует безусловной любви, которой не страшны ни страдание, ни потеря, ни неприятие.

Но тот, кто хоть однажды отведал этой воды, никог­да уже не сможет утолять жажду из другого источника.




Андреа Мак-Кейн, актриса


Однажды ты говорила о Гее, которая родила себя сама, а потом произвела на свет сына, обойдясь без мужчины. Ты совершенно пра­вильно сказала еще, что Великая Мать постепенно ста­ла уступать свое место мужским богам. Но позабыла о Гере, одной из внучек твоей любимой богини.

Гера занимает в ареопаге богов важное место, пото­му что связана с практическими нуждами людей. Она повелевает небом и землей, временами года и бурями. Если верить древним грекам, Млечный Путь, который мы видим на небе, - это молоко, брызнувшее из груди Геры. Прекрасной груди, заметим мимоходом, ибо все­могущий Зевс обратился в птичку для того лишь, чтобы прильнуть к ней поцелуем и не быть отвергнутым.

Мы прогуливались с ней по огромному торговому центру в Найтсбридже. Я позвонила и сказала, что мне хотелось бы поговорить, и Афина пригласила меня на зимнюю распродажу - хотя было бы гораздо лучше вме­сте выпить чаю или пообедать в тихом ресторанчике.

- Ты не боишься, что твой сын потеряется в такой толчее?

- Не беспокойся за него. Продолжай.

- Но Гера распознала эту уловку и заставила Зевса жениться на себе. Впрочем, сразу после церемонии царь богов вновь предался своей жизни олимпийца-плейбоя, соблазняя всех богинь и смертных женщин, что попада­лись ему на пути. Гера оставалась ему верна. И вместо того, чтобы винить супруга, говорила, что женщины должны вести себя иначе…

- Не так ли поступаем все мы?

Я продолжала, словно не слышала этих слов:

- …пока все же не решилась отплатить Зевсу той же монетой - найти бога или человека и затащить его в постель… Может быть, все-таки остановимся и выпьем где-нибудь кофе?

Но Афина была уже в бельевом магазинчике.

- Красиво, правда? - спросила она, показывая весьма игривого фасона гарнитур телесного цвета, от­деланные кружевами лифчик и трусики.

- Очень. Но если ты наденешь такое, разве его кто-нибудь увидит?

- Разумеется. Или ты думаешь - я святая? Так что ты там говорила о Гере?

- Зевс испугался такого поведения. Но Гера, обре­тя независимость, уже мало заботилась о своем браке… А у тебя есть любовник?

Афина оглянулась по сторонам и, убедившись, что сын не слышит нас, односложно произнесла:

- Есть.

- Я никогда его не видела.

Она заплатила за комплект белья, положила пакет в сумку.

- Виорель проголодался, и я уверена - греческие мифы ему не интересны. Расскажи, что там было с Ге­рой.

- Финал дурацкий: боясь потерять свою возлюб­ленную, Зевс притворился, что снова женится. Узнав об этом, Гера поняла, что дело зашло слишком далеко - она могла стерпеть любовниц, но не развод.

- Обычное дело.

- Она решила отправиться на торжество, устроить там большой скандал - и лишь уже на месте поняла, что Зевс просит руки статуи.

- Что же сделала Гера?

- Расхохоталась. Это растопило лед, и она снова стала царицей богов и людей.

- Ну и прекрасно. Если когда-нибудь такое случит­ся с тобой…

- Что именно?

- Если твой муж заведет себе другую, не забудь рас­смеяться.

- Но я-то - не богиня. Я, пожалуй, этим не ограни­чусь. А почему я никогда не видела твоего возлюблен­ного?

- Потому что он очень занят.

- Где вы с ним познакомились?

- У него был счет в том банке, где я работала. А теперь извини - меня ждет Виорель. Ты права: он и в самом деле может потеряться среди всех этих сотен лю­дей… На будущей неделе у меня дома будет нечто вроде встречи - ты, разумеется, приглашена.

- Я даже знаю, кто организует ее.

Афина с показной лаской расцеловала меня в обе щеки и удалилась: по крайней мере, мой намек был ей понятен.

А днем в театре режиссер сказал, что возмущен тем, что я собрала группу, которая отправится к Афине до­мой. Я объяснила, что эта идея принадлежит не мне: Хи­рону так понравилась история с пупом, что он спросил меня, не захочет ли кто-нибудь из актеров продолжить прерванную лекцию.

- Но ведь он не распоряжается тобой. Разумеется, нет, но меньше всего на свете мне бы хо­телось отпускать его одного к Афине.

Актеры уже собрались, однако режиссер вместо чит­ки новой пьесы решил изменить программу:

- Давайте сегодня устроим психодраму (психодра­ма - терапевтический групповой процесс, в котором в качестве инструмента для изучения внутреннего мира пациента используется драматическая импровизация. - Прим. ред.).

В этом не было необходимости; все мы уже знали, как ведут себя персонажи в ситуациях, выстроенных автором.

- Можно мне предложить тему?

Все обернулись ко мне. Режиссер, казалось, был сильно удивлен.

- Это что - бунт?

- Выслушайте меня до конца. Давайте воссоздадим та­кую ситуацию: человек, преодолев множество трудностей, сумел собрать группу людей, чтобы отпраздновать значи­тельное событие - ну, скажем, что-то связанное с урожаем. Между тем в деревню попадает чужестранка: она так хороша собой и за нею тянется такой шлейф легенд - го­ворят, что она богиня, принявшая облик смертной жен­щины, - что группа, собранная этим добрым человеком, чтобы поддерживать традиции их поселения, сразу же рас­падается. Все устремляются на встречу с приезжей.

- Но ведь это не имеет ни малейшего отношения к пьесе, над которой мы работаем! - воскликнула одна из актрис.

Режиссер, впрочем, уловил суть моего замысла:

- Прекрасная идея, можем начинать, - и, обернув­шись ко мне, добавил: - Андреа, ты будешь новоприбыв­шей. А я сыграю роль этого малого, который из лучших побуждений пытается сохранить традиции и обычаи. Группа состоит из супружеских пар - они вместе ходят в церковь, по субботам собираются, помогают друг другу…

Мы сели на пол, расслабились и начали упражне­ние - на самом деле, весьма несложное: центральный персонаж (в данном случае - я) создает ситуации, а прочие реагируют на них.

И, выполнив релаксацию, я превратилась в Афину. Я воображала, как она носится по всему свету, подобно сатане, ища верноподданных для своего царства, но при этом принимает облик Геи, всеведущей богини, сотво­рившей все живое. В течение пятнадцати минут обра­зовывались "супружеские пары": они знакомились, со­обща придумывали истории о своих детях, о хозяйстве, о понимании и дружбе. Почувствовав, что их вселенная создана, я села в углу сцены и заговорила о любви.

- Итак, мы находимся в маленькой деревне. Вы счи­таете меня чужестранкой, и потому вам интересно то, что я могу поведать вам. Вы никогда не путешествова­ли, вы не знаете, что происходит за горами, но я могу сказать вам: "Нет необходимости возделывать землю! Она и так всегда будет щедра к вашей общине. Важнее возделывать душу человеческую. Когда говорите, что любите путешествовать, употребляете не то слово - любовь есть отношения между людьми.

Вы желаете, чтобы урожай был богат и обилен, и по этой причине решили полюбить землю? Новая глу­пость: любовь - это не желание, не познание, не вос­хищение. Это - вызов, это невидимый глазом огонь. А потому вы ошибаетесь, считая меня чужестранкой, оказавшейся в вашем краю. Нет, мне все здесь знако­мо и близко, ибо я пришла сюда во всеоружии силы и в свете пламени и, когда уйду, никто здесь уже не будет прежним. Я несу истинную любовь - совсем не ту, о которой вы читали книги и слушали сказки".

"Муж" одной из женщин начал странно погляды­вать на меня. "Жена" растерялась.

Режиссер - верней сказать, глава общины, "добрый человек" - делал все возможное, чтобы объяснить сво­им землякам, как важно сохранять обычаи и традиции, обрабатывать землю, просить, чтобы и в нынешнем году она оказалась так же щедра к крестьянам, как и в прошлом. Я же говорила только о любви.

- Он уверяет вас, что земля любит ритуалы? А я обещаю вам: если будете крепко любить друг друга, соберете богатый урожай, ибо любовь - это чувство, преображающее все. Но что я вижу? Дружбу. Страсть иссякла и улетучилась давным- Давно, потому что вы привыкли друг к другу. И по этой причине земля дает вам ровно столько, сколько давала в прошлом году, не больше и не меньше. И по этой же причине в темных глубинах ваших душ живет безмолвная жалоба на то, что ничего в вашей жизни не меняется. Почему же? Да потому, что вы тщитесь управлять силой, способной все преобразовать. Ради чего? Ради того, чтобы в вашей жизни не было по-прежнему вызова.

"Добрый человек" отвечал мне:

- Наша община выжила потому, что уважала зако­ны. Сама любовь управлялась ими. Тот, кто поддается страстям, не беря в расчет общего блага, вечно будет пребывать в тоске и смятении, в страхе ранить свою прежнюю избранницу, рассердить свою новую под­ругу, потерять все, что построил и приобрел. Чуже­странка, лишенная всяких уз и прошлого, вольна го­ворить все, что ей вздумается, но она не ведает, какие трудности одолевали мы, пока не оказались там, где пребываем ныне. Не знает, на какие жертвы шли мы ради своих детей. Не догадывается, что мы трудимся неустанно, чтобы земля была щедра к нам, чтобы мир осенял наши дома, чтобы на черный день был запас продовольствия.

В течение часа я защищала всепожирающую страсть, а "добрый человек" говорил о том чувстве, которое при­носит мир и спокойствие. А под конец он замолчал, все собрались вокруг него, и в наступившей тишине слы­шался только мой голос.

Я исполнила свою роль с воодушевлением и верой, о которых даже не подозревала, но все же моя чужестран­ка покидала деревню, так никого и не убедив.

И я была этому очень, очень рада.




Хирон Райан, журналист


Один мой старинный при­ятель любил повторять: "Четверть всех знаний мы по­лучаем от учителей, четверть - слушая самих себя, четверть даруют нам друзья, а еще четверть - прожи­тые годы". Но в тот день, когда мы впервые собрались у Афины, которая намеревалась окончить лекцию, пре­рванную в театре, все мы учились у… право, затрудня­юсь сказать.

Хозяйка вместе с сыном принимала нас в маленькой гостиной - белой и пустой, если не считать тумбы с музыкальным центром и стопки компакт-дисков. При­сутствие мальчика меня удивило - ему, наверно, скуч­но будет, подумал я и стал ждать, что Афина начнет с того места, где остановилась в прошлый раз. Но у нее были другие намерения: она объявила, что поставит диск с записями сибирской музыки, а мы все должны будем просто слушать.

И больше ничего.

- Медитация не оказывает на меня никакого воздей­ствия, - сказала она. - Мне смешно смотреть, как люди с закрытыми глазами, с улыбкой на устах, с серьезными лицами, с высокомерным видом сидят, сосредоточившись неизвестно на чем - а верней, ни на чем - в полнейшем убеждении, что входят в контакт с Богом или Богиней. Мы, по крайней мере, будем вместе слушать музыку.

Снова почудилось мне, что Афина не вполне отдает себе отчет в своих действиях. Но у нее собралась почти вся труппа во главе с режиссером - если верить Ан-дреа, он был здесь как лазутчик во вражьем стане.

Музыка стихла.

- А теперь танцуйте - но в ритме, который не име­ет совершенно ничего общего с мелодией.

Она снова поставила диск, прибавила громкости, и тело ее задвигалось - причем не очень-то изящно. Из всех присутствующих ее примеру последовал лишь один пожилой актер, в пьесе игравший роль пьяного короля. Больше никто даже не пошевелился - все испытыва­ли некоторую неловкость. Одна из актрис взглянула на часы - а прошло-то всего-навсего десять минут.

Афина остановилась, обвела всех взглядом:

- Чего стоите?

- Мне… мне кажется нелепым делать это… - робко произнесла одна из актрис. - Мы ведь пытаемся по­стичь гармонию, а не ее противоположность.

- И все же делайте, что я говорю. Желаете получить теоретическое обоснование? Пожалуйста: перемены происходят лишь тогда, когда мы идем против того, на­перекор тому, к чему привыкли.

Она обернулась к "королю":

- Почему вы решились танцевать, не попадая в такт?

- Все очень просто - у меня совершенно нет чув­ства ритма.

Все рассмеялись, и темная тучка неприязни рассея­лась.

- Что ж, я начну сначала, а вы можете либо следо­вать мне, либо уйти - на этот раз я решаю, когда ис­течет время моей лекции. Одна из самых агрессивных вещей, которые может делать человек, - идти против того, что ему кажется красивым. Этим мы сегодня и зай­мемся. Мы будем танцевать плохо. Мы все!

Это было всего лишь очередное упражнение, и, чтобы не ставить хозяйку в неловкое положение, все мы подчинились. Я боролся с самим собой, одолевая искушение следовать этому чудесному, завораживаю­щему ритму ударных, и мне казалось - я нападаю на музыкантов, исполнявших мелодию, на композитора, создавшего ее. Но тело мое постоянно противилось этой дисгармонии, и приходилось подчинять его моей воле. С нами танцевал и Виорель, заливавшийся сме­хом. Но вот в какой-то момент он остановился и сел на пол - слишком больших усилий стоил ему этот танец. На середине аккорда музыка оборвалась.

- Ждите. Мы ждали.

- Сейчас я сделаю то, чего не делала раньше никогда. Афина зажмурилась, закрыла лицо ладонями.

- Я никогда еще не танцевала, не попадая в ритм… Стало быть, это испытание далось ей тяжелей, чем каждому из нас.

- Мне плохо…

Все мы, включая режиссера, вскочили. Андреа, мет­нув в меня яростный взгляд, все же направилась к Афи­не. Но прежде чем успела дотронуться до нее, та попро­сила всех вернуться на свои места.

- Может быть, кто-нибудь хочет высказаться? - го­лос ее был слаб и подрагивал, а лицо она по-прежнему закрывала руками.

- Я хочу.

Это была Андреа.

- Только сначала возьми моего сына, скажи ему, что со мной все в порядке… Мне надо побыть так…

Виорель и в самом деле выглядел напуганным. Андреа посадила его к себе на колени, стала успока­ивать.

- Так что ты хотела сказать?

- Ничего. Я передумала.

- Это ребенок заставил тебя передумать. Продол­жай.

Афина медленно отняла руки от лица, подняла голо­ву, лицо ее было неузнаваемо.

- Не стану.

- Как хочешь. А ты, - она показала на старого ак­тера, - завтра же сходи к врачу. То, что ты всю ночь не можешь заснуть и поминутно бегаешь в туалет, - это серьезно. У тебя - рак простаты.

Тот побледнел.

- А ты, - теперь она обращалась к режиссеру, - определись со своей ориентацией. Не бойся. Признайся самому себе, что тебя влечет к мужчинам.

- Что ты такое…

- Не перебивай. Я говорю это не из-за Афины. Я имею в виду всего лишь твою сексуальность. Ты лю­бишь мужчин, и ничего плохого я в этом не вижу.

Как это понимать - "не из-за Афины"?! Она и есть Афина!

- А ты, - она повернулась ко мне, - подойди сюда. Ближе! Стань на колени.

Боясь рассердить Андреа, стесняясь всех остальных, я все же повиновался.

- Опусти голову. Дай мне пощупать твой затылок. Я чувствовал только, как ее пальцы чуть сдавили мне голову - и ничего, кроме этого. Прошло не мень­ше минуты, прежде чем она приказала мне подняться и отойти на место.

- Тебе больше никогда не понадобятся снотворные. Отныне ты позабудешь, что такое бессонница.

Я взглянул на Андреа, ожидая, что она подаст ка­кую-нибудь реплику, но она была ошарашена не мень­ше, чем я.

Подняла руку молоденькая актриса:

- Можно мне?.. Но я хочу знать, к кому обраща­юсь.

- Зови меня Айя-София.

- Я хочу спросить…

Да, по возрасту она была самой юной в труппе. Сму­щенно обвела всех присутствующих взглядом, но ре­жиссер кивнул, позволяя продолжить.

- Хочу спросить, хорошо ли сейчас моей матери?

- Она - рядом с тобой. Она сделала так, что вчера, выходя из дому, ты забыла кошелек. Вернулась, но обна­ружила, что не можешь войти - ключ остался внутри.

Ты потеряла целый час, разыскивая слесаря, хотя у тебя была назначена важная встреча с человеком, который смог бы устроить тебя на хорошую работу. Но если бы все получилось, как ты рассчитывала, через полгода ты погибла бы в автокатастрофе. Забытый кошелек изме­нил твою жизнь.

Девушка заплакала.

- Кто еще хочет спросить? Режиссер вскинул руку:

- Он любит меня?

Значит, это правда?! История с забытым кошельком вызвала у всех вихрь эмоций.

- Это - неправильный вопрос. Вам нужно знать дру­гое - способны ли вы дать любовь, которая нужна ему. А что выйдет - не важно. Чувствовать в себе способность любить - этого уже достаточно. Если не он, то будет кто-нибудь другой. Потому что вы открыли источник, отва­лили камень, и ударившая струя затопит ваш мир. Не ста­райтесь держаться в отдалении, чтобы видеть, как будут развиваться события, и не пытайтесь загодя убедиться, что сделанный вами шаг будет верен. Что дадите, то и по­лучите - хоть иногда совсем не оттуда, откуда ждете.

Эти слова относились и ко мне тоже. Афина - или кто это теперь был? - повернулась к Андреа.

- Ты!

Я почувствовал, как кровь застыла у меня в жилах.

- Приготовься к тому, чтобы потерять вселенную, которую сотворила.

- Что такое "вселенная"?

- Это - то, что ты считаешь уже существующим. Ты сковала свой мир, но знаешь, что его нужно освободить. А я знаю - ты понимаешь, о чем я говорю, хоть и предпочла бы никогда не слышать это.

- Да, понимаю.

Я был уверен: речь - обо мне. Неужели Афина устроила этот спектакль ради меня?

- На этом - все, - произнесла она. - Принесите мне ребенка.

Виорель, напуганный преображением матери, упи­рался, но Андреа ласково взяла его за руки и подвела к ней.

Афина - или Айя-София, или Шерин, не важно, как звали ее, - ощупала затылок мальчика, точно так же, как за несколько минут до этого - мой.

- Пусть не пугает тебя то, что ты увидел здесь, сы­нок. Не пытайся отринуть это, ибо в конце концов оно уйдет само. Постарайся по мере сил призвать к себе ангелов. Сейчас тебе страшно - но не так, как должно быть страшно, потому что в этой комнате мы с тобой - не одни. Ты перестал смеяться и танцевать, увидав, как я обняла твою маму и попросила позволения говорить ее устами. Знай, что она разрешила мне это - иначе ни­чего бы не было. Я всегда появлялась в образе света, я и сейчас остаюсь в нем, но сегодня решила заговорить.

Мальчик обнял ее.

- Вы можете идти. Дайте мне побыть с ним на­едине.

И мы двинулись к выходу, оставляя мать и сына. Возвращаясь на такси домой, я попытался было загово­рить с Андреа, но она попросила - если уж непременно надо вести беседу, не затрагивать в ней то, что проис­ходило у нас на глазах.

И я затих. Мою душу одновременно переполняла печаль - потерять Андреа было бы очень трудно для меня - и осеняло глубокое умиротворение: недавние события привели к переменам, избавив меня от сомни­тельного удовольствия признаваться женщине, кото­рую я сильно люблю, в том, что влюблен и в другую.

Так что в этом случае я предпочел замолчать. Когда приехали домой, я включил телевизор, Андреа ушла в ванную. Я закрыл глаза, а когда открыл их, в комнате было совсем светло - оказывается, я проспал десять часов. Андреа оставила мне записку - не хотела меня будить, ушла в театр, сварила кофе… Записка была весь­ма романтично украшена сердечком и отпечатком густо накрашенных губ.

Я понял, что она ни в малейшей степени не намерена "отдавать свою вселенную" без боя. Она собирается бо­роться. А моя жизнь станет сущим кошмаром.

Когда ближе к вечеру она позвонила, голос ее звучал как всегда. Рассказала, что старый актер был у врача, и тот определил, что предстательная железа воспалена. Анализ крови показал повышенное содержание ПСА (ПСА - простатический специфический антиген, ве­щество белковой природы, которое вырабатывается клетками предстательной железы.). Предстоит сделать биопсию, но, судя по клинической картине, есть высо­кая вероятность злокачественной опухоли.

- Доктор сказал ему: вам повезло, даже если со­бытия пойдут по самому неблагоприятному варианту, возможна операция, при которой шансов на полное вы­здоровление - 99 из 100.




Дейдра О'Нил, она же Эдда


Какая там еще Айя-София! Это была прежняя Афина, но Афина, прикоснувшаяся к самой глуби той реки, что течет через душу, то есть установившая связь с Матерью.

Она заглянула в другую реальность, увидела, что там происходит, - только и всего. Мать молоденькой актрисы умерла и находится там, где времени не суще­ствует, а потому способна отклонить вектор события. А мы, живые, ограничены познанием настоящего. Меж­ду прочим, это не так уж мало: распознать тлеющую бо­лезнь, пока она еще не успела развиться, прикоснуться к нервным центрам, высвободить энергию - все это нам по плечу.

Разумеется, многие погибли на кострах, многих жда­ло изгнание, многие спрятали и угасили искру Великой Матери в своей душе. Я никогда не побуждала Афину вступать в контакт с Могуществом. Она сама решилась на это, ибо Мать подавала ей знаки - то являясь в виде света, когда Афина танцевала, то превращаясь в буквы, когда она изучала каллиграфию, показывалась то в пла­мени свечи, то в глубине зеркала. Не знала моя ученица, как уживаться с Нею, - но лишь до тех пор, пока один ее поступок не вызвал к жизни всю эту череду проис­шествий.

Афина, всем и всегда твердившая о необходимости быть другими, ничем, по сути дела, не отличалась от остальных смертных. Она двигалась по жизни в своем ритме, со своей, так сказать, "крейсерской скоростью". Была любопытней, чем другие? Возможно. Умела пре­одолевать свои житейские трудности тем, что не согла­шалась считать себя жертвой? Несомненно. Испытывала необходимость разделить с другими - будь то служащие банка или актеры - приобретенные познания? Вот на этот вопрос нельзя ответить однозначно: иногда - ис­пытывала, а иногда я старалась побудить ее к этому, ибо человек не предназначен для одиночества и, взглянув на себя чужими глазами, лучше постигает свою суть.

Но этим мое вмешательство исчерпывалось.

Ибо Мать в тот вечер сама пожелала незримо по­явиться у Афины и, быть может, шепнуть ей на ухо нечто вроде: "…иди наперекор всему, что знаешь и умеешь. Ты изумительно владеешь ритмом - сделай так, чтобы он прошел через твое тело, но не подчиняйся ему". И пото­му Афина предложила актерам это упражнение: сфера ее бессознательного уже была подготовлена к общению с Матерью, но сама она всегда была настроена на одну и ту же волну, и это не давало внешним элементам воз­можности проявиться.

Со мной произошло нечто подобное. Наилучший способ погрузиться в медитацию, войти в контакт со светом - это вязание, а вязать меня еще в детстве на­учила мама. Я умела считать петли, двигать спицами, создавать красивые вещи через эту однообразно повто­ряющуюся гармонию. Но однажды мой покровитель попросил меня вязать совсем иначе - неразумно, нера­ционально! Мне, привыкшей и наученной работать тер­пеливо, усидчиво, аккуратно, это было как нож острый. Но покровитель настаивал, чтобы я сделала отврати­тельную работу.

Битых два часа, перебарывая головную боль, я счи­тала все это вздором и нелепостью, но не могла допу­стить, чтобы спицы вели мои руки, а не наоборот. Сде­лать что-нибудь не то способен каждый, зачем надо было просить об этом меня? Потому что он знал - я одержима страстью к геометрической четкости и к со­вершенству.

Но вот внезапно это произошло - спицы замерли, я ощутила внутри себя некую огромную пустоту, тотчас заполнившуюся теплым, любящим, душистым, друже­любным присутствием. И все вокруг преобразилось, и мне захотелось говорить такое, на что в обычном сво­ем состоянии я никогда бы не решилась. Нет, я остава­лась прежней, хотя - допустим такой парадокс - уже не была тем человеком, в оболочке которого привыкла жить столько лет.

И вот, во всеоружии собственного опыта, я могу "видеть", что произошло в тот вечер: душа Афины сле­довала звукам музыки, тогда как тело ее двигалось в противоположном направлении. По прошествии некоторого времени душа отделилась от тела, и в открывше­еся пространство наконец смогла проникнуть Мать.

Вернее - там появилась искорка Матери. Древняя, но выглядящая юной. Мудрая, но не всемогущая. Осо­бенная, но лишенная всякой спеси. Изменилось вос­приятие мира, и она обрела способность видеть то же, что различала когда-то в детстве - параллельные все­ленные людей этого мира. В такие мгновения мы можем видеть не только физические оболочки людей, но и их чувства. Говорят - и я верю этому, - таким свойством обладают и кошки.

Между миром вещественным и миром духовным су­ществует нечто вроде занавеса, меняющего свой цвет, плотность, освещенность. Мистики называют его "ау­рой". Когда этот покров снят, все становится простым: аура рассказывает обо всем, что происходит. Случись мне в тот вечер быть у Афины, она видела бы вокруг моего тела лиловое свечение с несколькими больши­ми желтыми пятнами. И это значило бы, что впереди у меня еще долгий путь и что я еще не выполнила предна­значенное мне на этом свете.

Есть еще и то, что люди называют "призраками". Это - случай с матерью' той молоденькой актрисы, единственный, впрочем, случай, где судьба должна была быть изменена. Я почти убеждена в том, что девушка еще до того, как задала свой вопрос, знала - мать нахо­дится рядом с нею. Единственное, что удивило ее, - это история с кошельком.

И все гости Афины, прежде чем начать этот танец поперек ритма и такта, испытывали смущение. Почему? Потому что привыкли "все делать как следует". Никому не нравятся промахи и ошибки, особенно когда мы сами сознаем, что дали маху. Никому - и Афина здесь не исключение: ей тоже нелегко далось предложение, идущее вразрез со всем, что она любила.

Я очень рада, что в тот миг победа осталась за Ма­терью. Один спасся от рака, другой определил наконец истинную природу своей сексуальности, третий сможет теперь выбросить снотворные таблетки. И все это по­тому, что Афина сломала привычный ритм, ударив по тормозам в тот миг, когда неслась на предельной скоро­сти. И все перевернула вверх дном.

Вернусь к моему вязанию: я пользовалась этим за­нятием еще какое-то время - пока не научилась вызы­вать у себя это присутствие, не прибегая ни к каким уловкам. Я узнала его и привыкла к нему. То же самое произошло и с Афиной - как только мы узнаем, где находятся Врата Восприятия, уже не составляет труда отворить их. Надо лишь привыкнуть к нашему "стран­ному" поведению.

Остается добавить, что вязать я стала быстрее и луч­ше, точно так же, как и в танце Афины - после того, как она сломала барьеры, - прибавилось и души, и грации.




Андреа Мак-Кейн, актриса


Мало сказать, что история эта получила широкую огласку, - она распространя­лась, как лесной пожар. В свободные от репетиций и спектаклей часы все мы набивались в дом Афины, при­водя с собой друзей. Она вновь заставила нас танцевать, не слушая ритма, не попадая в такт, словно нуждалась в коллективной энергии, чтобы встретиться с Айя-Со­фией. Сын ее и в этот раз был здесь, и я наблюдала за ним. Когда он сел на диван, музыка оборвалась и начал­ся транс.

Затем последовали вопросы. Как и следовало ожи­дать, первые три касались любви - будет ли он жить со мной, любит ли она меня, не изменяет ли он мне. Афина хранила молчание. Задавшая четвертый безответный вопрос продолжала допытываться:

- Ну, так как все-таки - изменяет он мне или нет?

- Я - Айя-София, мировая мудрость. Я сотворила мир с помощью одной лишь Любви. Я - начало начал, а до меня не было ничего, кроме хаоса.

А потому, если кто-нибудь из вас хочет управлять силами, победившими и преодолевшими хаос, не обра­щайтесь к Айя-Софии с вопросами. Для меня любовь заполняет все. Она не может быть желанной - потому что несет в самой себе свой конец. Не может предать, ибо не связана с обладанием. Не может быть удержана, ибо, подобно реке, преодолеет все препоны. Тому, кто желает властвовать над любовью, придется перекрыть источ­ник, питающий ее, и в этом случае пусть не сетует он, что вода, которую удастся ему собрать, будет гнилой.

Она обвела взглядом всех присутствующих - боль­шая их часть была здесь впервые - и начала пере­числять то, что прочла у них в глазах: страх болезней, проблемы на работе, нелады с детьми, сексуальность, нереализованные возможности, невостребованные спо­собности. Помню, как она обратилась к женщине лет тридцати:

- Твой отец вдалбливал тебе, как должны идти дела, как должна вести себя женщина. Ты всегда жила наперекор своим мечтам и никогда не проявляла свое "хочу". Оно заменялось "нужно", "должно" или ожида­нием. Но ведь ты прекрасно поешь. Год занятий - и ты сможешь переменить свою судьбу.

- Я замужем… У меня ребенок.

- У Афины тоже есть сын. А твой муж поначалу бу­дет возражать, но потом примет это как должное. И не надо быть Айя-Софией, чтобы предсказать это.

- Мне поздно учиться пению…

- Ты сама отказываешься принять себя такой, како­ва ты на самом деле. Но это уж не мое дело. Я сказала то, что должна была сказать.

И каждый, кто стоял в этой маленькой комнате, - потому что сесть было некуда, - стоял и обливался потом, хотя была еще зима, и поначалу считал все про­исходящее полной ерундой, поочередно получал на­ставление от Айя-Софии.

Я была последней:

- Оставайся, если хочешь, чтобы суть твоя переста­ла двоиться.

Сегодня я не держала Виореля на руках - он с ин­тересом наблюдал за таинством, и мне показалось, что слов матери, сказанных ему в прошлый раз, хватило, чтобы прогнать его страх.

Я кивнула. Не в пример первой встрече, когда по ее просьбе все просто ушли, оставив ее с сыном, теперь Айя-София дала поучение до окончания ритуала.

- Вы здесь - не затем, чтобы получать однознач­ные ответы; мое предназначение - в том, чтобы по­буждать вас задавать вопросы. В прошлом правители и подданные вопрошали оракулов, прося открыть им бу­дущее. Но будущее - прихотливо и переменчиво, ибо его ведут решения, принимаемые сейчас, в настоящем. Крутите педали не переставая, ибо если велосипед оста­новится - вы упадете.

Тех, кто сейчас - на полу, тех, кто пришел к Айя-Со­фии для того лишь, чтобы она подтвердила приятную и нужную им истину, я прошу - больше не появляйтесь здесь. Судьба неумолима к людям, желающим жить в уже не существующей вселенной. Новый мир принадлежит Великой Матери, явившейся вместе с Любовью отделить небесную твердь от вод. Кто уверовал, что по­бежден, всегда будет терпеть поражение. Кто решил, что уже не сможет действовать иначе, будет уничтожен рутиной. Кто захотел воспрепятствовать переменам, будет обращен в прах. Прокляты будут те, кто не танцу­ет и не дает танцевать другим! Глаза ее пылали.

- Теперь идите.

Все потянулись к дверям, и я видела на лицах у многих растерянность. Они хотели получить душевное утеше­ние, а их едва ли не оскорбили. Они пришли узнать, как управлять любовью, а услышали, что всепожирающее пламя никогда не перестанет воспламенять все вокруг себя. Они хотели подтверждения правильности своих поступков - ибо их жены, мужья и хозяева были ими довольны, - а вместо этого в них вселили сомнение.

Впрочем, кое-кто улыбался. Они сумели осознать, как важен танец, и теперь нет сомнений, что с сегод­няшнего вечера они позволят своим телам и душам предаваться ему - даже если за это, как водится, при­дется платить.

А в комнате остались только мальчик, Айя-София, Хирон и я.

- Я хотела говорить с тобой наедине.

Не произнеся ни слова, он взял свое пальто и вы­шел.

Айя-София смотрела на меня. И мало-помалу у меня на глазах превращалась в Афину. Есть только один способ описать это превращение: представьте себе чем-то огорченного и раздосадованного ребенка, но вот он успокаивается, и по мере того, как злость переста­ет искажать его черты, начинает казаться, будто перед нами - совсем другое существо. А то, прежнее, слов­но растаяло в воздухе вместе с чувством, потерявшим свою сосредоточенность.

Она казалась безмерно утомленной.

- Приготовь мне чаю.

Она мне приказывает! И теперь я видела не вопло­щение Мирового Разума, а женщину, которой мой лю­бовник если пока и не увлекся, то весьма заинтересо­вался.

Но решив, что приготовление чая не задевает моего самоуважения, я пошла на кухню, вскипятила воду, за­варила ромашку и вернулась в комнату. Виорель спал у матери на руках.

- Я не нравлюсь тебе. Я промолчала.

- И ты мне не нравишься, - продолжала она. - Ты - хороша собой, элегантна, у тебя большой талант актрисы, ни культурой, ни образованностью я никогда не смогу сравняться с тобой, хотя моя семья в свое вре­мя приложила к этому большие усилия. Но ты - высо­комерна, недоверчива и не уверена в себе. Как сказала Айя-София, в тебе заключены сразу двое.

- Вот не знала, что ты запомнила слова, произне­сенные в трансе, потому что в таком случае в тебе тоже два существа - Афина и Айя-София.

- У меня тоже могут быть два имени, но я - едина. Или во мне воплощены все люди, сколько ни есть их на свете. Именно поэтому та искра, что вспыхивает во мне в миг транса, дает мне точные указания. Да, я пребываю почти в бесчувствии, но произносимые мною слова идут из какой-то неведомой точки в глубине меня, как если бы Великая Мать вскармливала меня своим моло­ком - тем, что течет через наши души и несет знание по всей планете.

И когда на прошлой неделе я впервые вступила в контакт с Нею в своем новом качестве, первое, что было мне сказано, я сочла сущей нелепостью. Она велела мне обучать тебя.

И, помолчав, добавила:

- Разумеется, я подумала, что брежу. Потому что не испытываю к тебе ни малейшей симпатии.

И снова замолчала, на этот раз - надолго.

- Но сегодня Источник повторил то же послание. Так что выбор - за тобой.

- Почему ты называешь его Айя-София?

- Это была моя идея. Это название невероятно красивой мечети, которую я видела в книге. Если хо­чешь, можешь стать моей ученицей. Не это ли стрем­ление когда-то привело тебя сюда? Все эти новые обстоятельства в моей жизни, включая и открытие Айя-Софии, возникли оттого, что однажды ты по­явилась в дверях и сказала: "Я - актриса, мы ставим пьесу о женском лике Бога. От одного моего приятеля-журналиста я узнала, что вы бывали и в пустыне, и на Балканах, общались с цыганами и можете меня про­консультировать".

- И ты научишь меня всему, что знаешь сама?

- Всему, чего не знаю. Я буду учить тебя, одновре­менно постигая. Так я сказала тебе при нашей первой встрече и повторяю сейчас. Когда научу тому, что считаю нужным, каждый из нас пойдет дальше своей до­рогой.

- И ты способна учить того, кто тебе не нравится?

- Я способна любить и уважать того, кто мне не нравится. Те два раза, что я впадала в транс, я разли­чала твою ауру - никогда в жизни не приходилось мне встречать столь сильной. Ты сумеешь изменить этот мир, если примешь мое предложение.

- Ты научишь меня различать ауры?

- Я ведь и сама не знала, что владею этим даром, пока это не случилось в первый раз. Пойдешь по этому пути - тебе откроется и это.

Я поняла, что тоже способна любить человека, кото­рый мне не нравится. И сказала "да".

- Тогда давай превратим твое согласие в ритуал. Об­ряд забрасывает нас в неведомый мир, но мы знаем, что с тем, что находится там, шутить не надо. Мало сказать "да", необходимо поставить на карту собственную жизнь. Причем - не раздумывая. Если ты и впрямь такова, ка­кой предстаешь в моем воображении, ты не станешь го­ворить: "Мне надо немного подумать". Ты скажешь…

- Я готова. Давай приступим. Где ты научилась это­му обряду?

- Я буду учиться сейчас. Мне уже не надо ломать мой привычный ритм, чтобы возжечь в себе искру Ве­ликой Матери, - я уже знаю дверь, которую должна от­крыть, хоть она и запрятана среди бесчисленных входов и выходов. Мне нужно лишь, чтобы ты молчала.

Опять молчание!

Словно перед началом смертельного единоборства, мы замерли, не сводя друг с друга широко открытых глаз. Ритуалы! Я исполняла некоторые из них еще до того, как нажала кнопку звонка у дверей Афины. И все для того, чтобы в конце концов почувствовать себя ма­лой малостью, оказавшись перед дверью, которая всег­да была в поле моего зрения, но которую я не могла от­крыть. Ритуалы!

Афина же всего-навсего отпила немного принесен­ного мною чаю.

- Ритуал исполнен. Я попросила, чтобы ты что-ни­будь сделала для меня, и ты сделала. Я приняла. Теперь твой черед попросить меня.

Первая моя мысль была о Хироне. Но я отогнала ее - не время!

- Разденься.

Она не спросила зачем. Взглянула на сына, убеди­лась, что он спит, и тотчас принялась стягивать свитер.

- Не надо, - остановила я ее. - Сама не знаю, по­чему попросила…

Но она продолжала раздеваться. За свитером после­довала блузка, джинсы, лифчик - грудей красивей, чем эти, я еще не видала. Наконец она сняла трусики и вы­прямилась, словно предлагая мне свою наготу.

- Благослови меня, - произнесла Афина.

Благословить моего "учителя"? Но первый шаг сде­лан, и на полпути останавливаться нельзя - и, смочив пальцы в чае, я окропила ее тело.

- Как это растение превратилось в напиток, как эта вода смешалась с травой, так и я благословляю тебя и прошу Великую Мать, чтобы вовеки не иссякал источ­ник этой воды, чтобы земля, из которой пробилось это растение, всегда пребывала плодородной и щедрой.

Я сама удивилась, откуда взялись эти слова: они не сорвались с моих уст, не прозвучали извне. Я как будто всегда знала их, как будто в бессчетный раз давала бла­гословление.

- Ты можешь одеться.

Но она остается голой, и по губам ее змеится улыб­ка. Чего она хочет? Если Айя-София умеет видеть ауры, она должна знать - у меня нет ни малейшей склонно­сти к однополой любви.

- Минутку.

Она взяла сына на руки, отнесла его в спальню и сра­зу же вернулась.

- Разденься тоже.

Кто просит меня? Айя-София, говорившая мне о моем могучем потенциале, Айя-София, чьей прилеж­ной ученицей я была? Или полузнакомая мне Афина, которая, судя по всему, способна на все, которую жизнь научила, что ради утоления любопытства можно и должно выйти за любые рамки?

Но мы вступили в поединок, где отступать нельзя и некуда. И, свободно и легко, не отводя взгляд, не стирая с лица улыбку, я сняла с себя одежду.

Она взяла меня за руку, мы сели на диван.

В течение следующего получаса проявились Афина и Айя-София; они хотели знать, каковы будут мои сле­дующие шаги. И по мере того, как они вопрошали меня, я сознавала - все и в самом деле записано здесь передо мной, а двери неизменно были закрыты потому, что я не сознавала: никому на всем белом свете не позволено отворить их. Только мне. Мне одной.




Хирон Райан, журналист


Секретарь редакции протя­гивает мне видеокассету, и мы идем туда, где можно просмотреть ее.

Это было снято 26 апреля 1986 года. На пленке запе­чатлена нормальная жизнь обычного города. Мужчина за столиком кафе. Мать с ребенком на улице. Озабочен­ные прохожие спешат на работу. Один или двое стоят на остановке автобуса. Площадь, скамейка, человек с газетой.

Но вот по экрану бегут горизонтальные полосы. Я встаю, чтобы нажать кнопку "tracking", но секретарь удерживает меня:

- Ничего-ничего. Смотрите дальше.

Продолжают мелькать кадры провинциального го­родка. Совершенно ничего примечательного - обыч­ная повседневная жизнь.

- Вполне возможно, что кто-то из этих людей знает о катастрофе, случившейся в двух километрах отсюда. Возможно, они даже знают, что погибли тридцать че­ловек. Это - много, но недостаточно, чтобы нарушить покой горожан.

На экране - школьные автобусы. Они останутся здесь надолго. Изображение совсем скверное.

- Нет, это не повреждение пленки. Это - радиация. Это видео снято КГБ, тайной полицией Советского Со­юза.

В ночь на 26 апреля, в 1:23 ночи, украинский го­родок Чернобыль постигла страшная техногенная катастрофа. Взорвался один из реакторов атомной электростанции, и уровень радиации в девяносто раз превысил тот, что был в Хиросиме. Все население под­лежало немедленной эвакуации, однако о чрезвычай­ном происшествии не было даже объявлено, ибо пра­вительство, как известно, ошибок не допускает. Лишь неделю спустя на последней странице местной газеты напечатали заметку в пять строк, где без объяснения причин сообщалось о гибели операторов АЭС. Как раз в этот день по всему Советскому Союзу отмеча­ли 1 Мая, и в Киеве, столице Украины, люди пошли на демонстрацию, не зная, что в воздухе растворена не­зримая смерть.

И он заключил:

- Я хочу, чтобы вы отправились туда и сделали репортаж о том, что происходит в Чернобыле сейчас. Отныне вы - специальный корреспондент, ваше воз­награждение увеличивается на 20 процентов, и вы по­лучаете право предлагать жанр статьи.

Мне бы нужно прыгать от радости, а меня обуяла глубочайшая печаль, которую я должен скрывать. Не стану же я объяснять, что в моей жизни есть две жен­щины, что я не хочу покидать Лондон и что на карту по­ставлены и жизнь, и душевное равновесие. Спрашиваю, когда должен вылетать, и слышу в ответ - как можно скорее, потому что ходят слухи, что другие страны зна­чительно увеличивают производство ядерной энергии.

Мне все же удается найти лазейку: надо, мол, сперва проконсультироваться со специалистами, досконально изучить суть вопроса, а как только у меня будут все не­обходимые материалы, я отправлюсь в путь немедленно.

Шеф согласен - он жмет мне руку и поздравляет с повышением. Поговорить с Андреа не удается: когда я возвращаюсь домой, она еще в театре. Проваливаюсь в сон, а утром нахожу нежную записку, а на столе - кофе.

Иду на работу и, стараясь порадовать шефа, "по­высившего качество моей жизни", обзваниваю специ­алистов по атомной энергетике и физиков-ядерщиков. Выясняется, что напрямую были затронуты катастро­фой 9 миллионов людей во всем мире, причем из них - 3-4 миллиона детей. За первыми тридцатью погиб­шими последовали, по мнению Джона Гофманса, еще 475 тысяч человек, которые заболели неизлечимыми формами рака, а еще столько же хоть и выжили, но ста­ли инвалидами.

Около двух тысяч городов и деревень просто пере­стали существовать. Согласно прогнозу Министерства здравоохранения Белоруссии в период с 2005 по 2010 го­ды следует ждать резкого повышения числа заболевших раком щитовидной железы. Еще один эксперт объясняет мне, что, кроме этих 9 миллионов, непосредственно подвергшихся облучению, еще 65 миллионов человек в разных странах мира пострадали косвенно - через за­раженные радиацией продукты и воду.

Это - серьезное дело, заслуживающее почтительного отношения. Под вечер я сообщаю секретарю редакции, что смогу посетить Чернобыль не раньше, чем в годов­щину аварии, а до тех пор соберу материалы, выслушаю мнения экспертов и посмотрю, какие меры предприни­мает британское правительство. Шеф согласен.

Звоню Афине - она столько раз говорила, что ее возлюбленный служит в Скотланд-Ярде, что сейчас пришло наконец время попросить его об одолжении, тем более что гриф секретности с материалов о ката­строфе снят, да и СССР больше нет. Она обещает пере­говорить со своим "другом", но предупреждает, что за успех не ручается.

Добавляет, что завтра уезжает в Шотландию, а вер­нется только к собранию группы.

- Какой группы?

Группы, отвечает она. Неужели все это уже вошло в наезженную колею? Когда же мы сможем встретиться, поговорить, прояснить все?

Но она уже дала отбой. Возвращаюсь домой, ужи­наю в одиночестве, смотрю новости, заезжаю в театр за Андреа. Спектакль еще не кончился, и, к моему не­сказанному удивлению, в женщине на сцене я едва могу узнать ту, с которой прожил почти два года: в ее движе­ниях появилось нечто завораживающее, а произноси­мые ею слова обрели непривычную силу. Отчужденно вглядываясь в эту незнакомку, я сознаю, что мне хочется, чтобы она была рядом со мной, - и спохватываюсь: она ведь и так рядом.

- Ну, как поговорили с Афиной? - спрашиваю я по дороге домой.

- Хорошо. А что у тебя на работе?

Не хочет отвечать - меняет тему. Рассказываю о своем повышении, о командировке в Чернобыль, но она слушает без особого интереса. Мне начинает чудиться, что я теряю прежнюю свою любовь, а новой не добил­ся. События, впрочем, идут своим чередом: по возвра­щении она предлагает вместе принять душ, а затем мы оказываемся в постели. Но прежде она включила на полную громкость ту ритмичную музыку, которую мы слышали у Афины, и велела мне не думать о соседях - люди и так слишком озабочены из-за своих ближних и потому живут вполнакала.

То, что происходит дальше, выше моего понимания. Неужели женщина, которая с небывалой, дикой страс­тью занималась со мной любовью, наконец обрела под­линную природу своей сексуальности и помогла ей в этом -научила ее или разбудила - другая женщина?

Потому что, вцепясь в меня с невиданной прежде яростью, она повторяла без остановки одно и то же:

- Сегодня я - твой мужчина, а ты - моя женщина.

Так проходит около часа, в течение которого я по­знаю такое, на что никогда не отваживался раньше. В какие-то мгновения я даже испытывал стыд и едва сдерживался, чтобы не попросить ее остановиться, но она все равно бы не послушала, ибо шла на это осознан­но. И мне оставалось лишь подчиняться, потому что выбора не было. Зато было очень любопытно.

Под конец я был в изнеможении, тогда как Андреа просто излучала энергию.

- Пока ты не заснул, хочу, чтобы ты знал. Если пой­дешь вперед, секс позволит тебе заниматься любовью с богами и богинями. Сегодня ты испытал это на себе. Я хочу, чтобы ты заснул, зная - я разбудила Мать, дре­мавшую в тебе.

Мне хотелось спросить: "Тебя научила этому Афи­на?", но я не решился.

- Признайся - сегодня ночью тебе понравилось быть женщиной.

- Понравилось. Не знаю, как там дальше будет, но сегодня я чувствовал и страх, и ликование.

- Признайся - тебе всегда хотелось испытать то, что ты испытал сегодня.

Но все же одно дело - подчиняться Андреа, сжимая ее в объятиях, и совсем другое - хладнокровно разби­рать впечатления. И я промолчал, хоть и не сомневался в том, что ответ ей и так известен.

- Так вот, - продолжала она. - Все это пребывало во мне, о чем я и не подозревала. И еще была маска, ко­торая упала сегодня, когда я была на сцене. Ты заметил что-нибудь особенное?

- Конечно. От тебя исходил какой-то особый свет.

- Это - харизма: божественная сила, которая про­является в мужчине и в женщине. Сверхъестественное могущество, которое никому не надо демонстрировать, ибо оно пробивает даже самых бесчувственных. Но проявляется оно лишь после того, как мы останемся нагими, умрем для мира и воскреснем для самих себя. Вчера вечером я умерла. Сегодня, выйдя на сцену, увидела, что в точности осуществляю свой выбор, и воз­родилась из пепла.

Ибо я всегда пыталась быть собой, пыталась, да не могла. Всегда хотела производить впечатление на окру­жающих, вела умные разговоры, не огорчала родителей и в то же время - шла на любые ухищрения, чтобы суметь делать то, что нравится. Я всегда торила себе путь с кровью, со слезами, напрягая всю силу воли, - а вчера поняла, что поступала неправильно. Моей меч­те ничего этого не нужно: она требует лишь, чтобы я предалась ей, а если покажется, что страдаю, - стисну­ла зубы. Потому что страдание пройдет.

- К чему ты все это говоришь мне?

- Погоди. Проходя тем путем, где страдание кажет­ся единственным правилом, я боролась. За то, что ника­кой борьбы не стоит. Это же как любовь: либо она есть, либо нет, и тогда никакой силой ее не пробудить.

Мы можем притвориться, что любим. Можем при­выкнуть друг к другу. Можем испытывать дружеские, родственные чувства, быть во всем заодно, создать семью, каждую ночь заниматься сексом и даже полу­чать наслаждение, и все равно - постоянно ощущать какое-то зияние, пустоту, нехватку чего-то очень важного. Так во имя чего я изучала все тонкости от­ношений между мужчиной и женщиной, зачем билась за то, что не стоит таких усилий?.. В том числе - и за тебя.

И сегодня, когда мы занимались любовью, когда я выкладывалась полностью и чувствовала, что и ты ста­раешься изо всех сил, я вдруг поняла, что старания эти мне больше не интересны. Я проведу с тобой ночь, а утром уйду. Мое таинство - театр, там я смогу выра­зить и развить то, что хочу.

Я чувствовал жгучее раскаянье - за то, что отпра­вился в Трансильванию и там столкнулся с женщиной, вполне способной разрушить мою жизнь, что собрал первую "группу", что в ресторане признался в любви. В эту минуту я ненавидел Афину.

- Знаю, что ты сейчас думаешь, - произнесла Ан­дреа. - Что твоя подруга основательно промыла мне мозги. Но ты ошибаешься.

- Я - мужчина, хоть сегодня в постели вел себя как женщина. Я - представитель вымирающего племени, потому что редко встречаю таких, как я. Немногие бы пошли на такой риск.

- Не сомневаюсь, и это лишь усиливает мое восхи­щение. Но неужели ты не спросишь меня, кто я такая, чего хочу, чего домогаюсь?

Я спросил.

- Хочу сразу всего. Хочу зверства и нежности. Хочу тревожить соседей, а потом пытаться успокоить их. И женщины в постели мне не нужны. Нужны мужчины, настоящие мужчины - такие, как ты, например. Пусть любят меня или пользуются мной, это не имеет значе­ния - моя любовь больше этого. Хочу любить свобод­но и позволять всем, кто вокруг, вести себя так же.

И наконец: я говорила с Афиной только о тех про­стых вещах, которые высвобождают подавленную энер­гию. Это - секс, например. А можно просто идти, по улице, повторяя: "Я - здесь и сейчас". Ничего особен­ного у нас с ней не было, никаких тайных ритуалов… Более или менее необычно в нашей встрече было лишь то, что обе мы были голые. Отныне мы будем видеться с нею по понедельникам, и если мне захочется что-ни­будь сказать, я сделаю это лишь после сеанса, ибо вовсе не набиваюсь ей в подруги.

И точно так же она, когда захочет пооткровенничать, отправится в Шотландию к этой своей Эдде, которую, судя по всему, ты тоже знаешь, хоть никогда про нее не рассказывал мне.

- Да я ее и не помню!

Я почувствовал - Андреа понемногу успокаивает­ся. Она сварила кофе, и мы выпили по чашке. Вновь стала улыбаться, в подробностях расспрашивать о моем повышении, сказала, что ее беспокоят эти сборища по понедельникам, потому что утром узнала, что друзья друзей собираются привести своих друзей, а помеще­ние - небольшое. С неимоверным трудом мне удалось притвориться, что все это было всего лишь приступом ревности, нервным срывом или проявлением предмен­струального синдрома.

Я обнял ее, она прижалась к моему плечу, и, несмо­тря на усталость, я дождался, когда она уснет. Мне ни­чего не снилось в ту ночь, и никакие предчувствия меня не томили.

А когда проснулся утром, увидел - вещей ее нет, ключ лежит на столе, прощальной записки не оставлено.




Дейдра О'Нил, она же Эдда


Не счесть историй о ведь­мах и феях, о сверхъестественных способностях и па­ранормальных явлениях, о детях, одержимых злыми духами. Не счесть фильмов, где показаны обряды и ритуалы, где звучат заклинания, где мелькают мечи и пентаграммы. Ну и ладно, пусть работает воображение, пусть эти этапы будут пройдены, а тот, кто пройдет че­рез них и не даст себя обмануть, в конце концов непре­менно вступит в контакт с Традицией.

А истинная Традиция такова: учитель никогда не го­ворит ученику, что тот должен делать. Они всего лишь попутчики, испытывающие одно и то же сложное чув­ство "отстранения" при виде постоянно меняющихся впечатлений, раздвигающихся горизонтов, закрываю­щихся дверей, рек, которые иногда, кажется, перереза­ют дорогу. Только не всегда их надо переплывать - по­рою можно двинуться и по течению.

Между учителем и учеником одно отличие: первый боится чуть меньше, чем второй. И когда они садятся за стол или к костру, чтобы поговорить, более опытный предлагает: "Почему бы не сделать так и так?" Он ни­когда не скажет: "Иди туда-то и придешь туда, куда я пришел", ибо знает - нет двух схожих дорог, нет двух одинаковых судеб.

Настоящий учитель пробуждает в ученике смелость нарушить равновесие его мира, хотя он и сам опасает­ся того, что уже повстречал на своем пути, и еще боль­ше - того, что ждет за первым поворотом.

Когда-то в пылу воодушевления, столь присущего юности, я, едва окончив медицинский факультет, отпра­вилась в Румынию в надежде помочь ближнему. Все это происходило в рамках какой-то правительственной про­граммы. Чемоданы мои были набиты медикаментами, а голова - благороднейшими представлениями о том, как нужно вести себя людям, что необходимо для счастья, ка­кие мечты следует лелеять в душе, не давая им угаснуть, и как именно должны развиваться отношения между людь­ми. Я прилетела в Бухарест - столицу страны, которой правил кровавый маньяк, - а оттуда отправилась в Тран­сильванию проводить массовую вакцинацию жителей.

Где мне было понимать тогда, что я была лишь пеш­кой в замысловатой шахматной партии, что невидимые руки манипулировали мною и моими идеалами, а вы­сокие и благородные побуждения имели низменную подоплеку. Гуманизм объяснялся очень просто - укре­пить правительство, возглавляемое сыном диктатора, и проникнуть на рынок оружия, где безраздельно господ­ствовал Советский Союз.

Благие намерения разлетелись в пыль, когда я ста­ла замечать, что вакцины просто-напросто не хватает, а в регионе свирепствуют другие болезни. Одну за другой я слала просьбы о помощи, но помощи не получала - мне отвечали, что меня не должно бес­покоить ничего, кроме моих непосредственных обя­занностей.

В постоянном чувстве беспомощности, кипя от воз­мущения, я видела вблизи ужасающую нищету и могла бы сделать многое, если бы мне прислали хоть немного денег, - но результаты не интересовали никого. Бри­танское правительство хотело только статей в газетах, после чего можно было сказать избирателям, что оно направляет гуманитарные миссии в различные точки земного шара. Намерения у них были самые добрые, но, разумеется, - не в ущерб экспорту оружия.

В отчаянье и недоумении - что же это за чертов мир? - я ушла в заснеженный лес, изрыгая хулу на Господа, так несправедливо устроившего все. И ког­да присела у подножья дуба, ко мне приблизился мой хранитель. Сказал, что замерзну, а я ответила, что, как медик, знаю пределы человеческой выносливости и, по­чувствовав, что приближаюсь к ним, вернусь в лагерь. Спросила, что он делает здесь?

- Разговариваю с женщиной, которая слушает меня, в мире, где все мужчины глухи.

Я подумала, что он имеет в виду меня, но нет - ока­залось, он говорит про лес. А потом, когда увидела, как он идет по лесу, размахивая руками и произнося слова, понять которые я была не в силах, душу мою осенил по­кой - в конце концов, не я одна в этом мире разгова­риваю сама с собой. Когда же собралась вернуться, он снова вышел мне навстречу.

- Я знаю, кто ты, - сказал он. - В деревне про тебя идет добрая слава - говорят, ты всегда в хорошем на­строении и готова прийти на помощь другим. Но я вижу совсем другое - ярость и горькое разочарование.

Этот человек вполне мог оказаться агентом спец­службы, но я все равно решила высказать все, что на­кипело, - пусть потом хоть арестовывают. Мы вме­сте двинулись к полевому госпиталю, где я работала. Я привела его в большую палатку - она была пуста: все мои коллеги ушли в город на праздник - и спросила, не хочет ли он выпить чего-нибудь.

- Я вас угощу, - ответил он, доставая из кармана бутылку палинки - местной фруктовой водки, славя­щейся своей крепостью.

Мы выпили, и я поняла, что опьянела, лишь в тот миг, когда, направляясь в туалет, споткнулась обо что-то и растянулась на полу.

- Не двигайся, - сказал он. - Вглядись в то, что у тебя перед глазами.

Я видела цепочку муравьев.

- Всем известно, что они умны, обладают памятью и способностью к организации. Им присущ даже дух самопожертвования. Летом они добывают пропитание, запасают его на зиму, а ранней весной вновь отправля­ются на работу. Если завтра ядерная война уничтожит наш мир, муравьи выживут.

- Откуда вы все это знаете?

- Изучал биологию.

- Какого же дьявола вы не трудитесь на благо сво-его несчастного народа? Зачем разгуливаете в одиноче­стве по лесу и разговариваете с деревьями?

- Во-первых, не в одиночестве: кроме деревьев, меня слышишь и ты. А на твой вопрос отвечу: я бросил биологию и занялся кузнечным делом.

Он помог мне подняться, и получилось это не без труда. Голова у меня по-прежнему кружилась, но я про­трезвела настолько, что смогла понять: этот бедолага, хоть и окончил университет, работу не нашел. Я сказа­ла, что подобное бывает и у меня на родине.

- Да нет же! Я оставил биологию, потому что хочу работать кузнецом. Меня с детства завораживало, как они бьют молотом по наковальне, порождая странную музыку, рассыпая вокруг себя снопы искр, как суют раскаленную добела заготовку в воду и все окутывается шипящим паром. Биолог я был невезучий, потому что мечтал заставить твердый металл стать мягким и теку­чим. Пока однажды не появился хранитель.

- Хранитель?

- Предположим, что, увидав, как эти муравьи дела­ют именно то, на что они запрограммированы, ты вос­кликнешь: "Это - чудо!" В генетический код муравьев-охранников заложена готовность пожертвовать собой ради царицы, рабочие муравьи перетаскивают тяжести, вдесятеро превышающие их собственный вес, архитек­торы роют тоннели, которым не страшны ни наводне­ния, ни бури. Муравьи вступают в смертельные битвы с врагами, страдают во имя своей общины и никогда не спрашивают: "А что мы тут делаем?"

Люди пытаются создать подобие этого идеально устроенного общества, и я, как биолог, выполнял свои обязанности, пока некто не задал мне вопрос: "Ты дово­лен тем, что делаешь?"

Я ответил: разумеется, я приношу пользу моему народу.

"И этого тебе достаточно?"

А я не знал, достаточно или нет, но сказал, что спра­шивающий кажется мне человеком высокомерным и се­бялюбивым. "Может быть, - отвечал он. - Однако до­бьешься ты того лишь, что повторяется с тех пор, когда человек стал понимать человека, - поддержания упо­рядоченности". "Мир идет вперед", - возразил я. Тогда он спросил, знаю ли я историю. Еще бы мне не знать. Но разве тысячи лет назад люди не умели возводить испо­линские постройки вроде египетских пирамид? Разве не были мы способны поклоняться богам, ткать, добывать огонь, обзаводиться женами и любовницами, передавать послания? Ну разумеется, умели. Но несмотря на то, что мы сумели создать такую организацию, при которой да­ровые рабы заменены рабами, получающими жалованье, все прорывы и достижения существуют лишь в сфере науки. А люди задают себе те же вопросы, что и их дале­кие предки. Иными словами, они не продвинулись ни на пядь. В этот миг я и понял, что задающий такие вопросы послан небесами, это - ангел, это - хранитель.

- Почему вы называете его "хранителем"?

- Он открыл мне существование двух традиций. Одна заставляет нас повторять одно и то же из века в век. Другая открывает перед нами двери в неведомое. Но она, эта вторая, - неудобна, беспокойна и опасна, потому что, обретя много приверженцев, может в конце концов уничтожить общество, с такими неимоверны­ми трудами и усилиями сумевшее сорганизоваться по модели муравейника. Именно по этой причине вторая традиция стала тайной и сумела выжить на протяжении стольких столетий лишь благодаря тому, что ее адепты выработали свой тайный символический язык.

- Вы продолжали задавать ему вопросы?

- Ну конечно! Хоть я и отрицал это, он знал, что меня не удовлетворяет то, чем я занимаюсь. "Я опасаюсь делать шаги, ведущие неведомо куда, но, невзирая на мои страхи, к концу дня жизнь представляется мне более ин­тересной", - заметил мой хранитель. Я настойчиво рас­спрашивал его о традиции, и он ответил что-то вроде: "…пока Бог будет только мужчиной, у нас всегда будет пропитание и кров. Когда Мать наконец отвоюет свою свободу, не исключено, что нам придется небом укры­ваться и любовью питаться, а впрочем, может быть, мы сумеем найти равновесие между трудом и чувством".

И тот, кому суждено было стать моим хранителем, осведомился: "Кем бы ты стал, если бы не выбрал для себя биологию?" "Кузнецом, - ответил я, - да только денег нет". Он ответил: "Когда устанешь делать не то, для чего был призван в этот мир, ты познаешь радость жизни, стуча молотом и раздувая горн. Со временем поймешь, что это дает нечто большее, чем радость: жизнь обретает смысл". "Как следовать мне традиции, о которой ты говоришь?" - "Начни делать то, что нра­вится, и все остальное скоро выявится. Уверуй, что Бог - это Мать, пестуй Ее детей, не допускай, чтобы с ними случилась беда. Я так и сделал и, как видишь, вы­жил. Потом выяснилось, что я такой был не один - но их записали в легион сумасшедших, безответственных суеверов. С тех пор как стоит этот мир, они отыскивают в природе заключенное в ней вдохновение. Мы строим пирамиды, но и развиваем систему символов".

С этими словами он ушел, и больше я никогда его не видел.

Знаю только одно: с той минуты символы стали воз­никать повсюду, ибо разговор этот открыл мне глаза. Мне нелегко это далось, но все же однажды вечером я сообщил домашним, что, хотя у меня есть все, о чем только может мечтать человек, я несчастлив, ибо родился на свет, что­бы стать кузнецом. "Ты родился цыганом, - возмущенно вскричала жена, - ты претерпел столько унижений, что­бы достичь того, что достиг, а теперь хочешь вернуться на­зад?!" А сын был страшно доволен, потому что ему тоже нравились деревенские кузницы, а вот научные лаборато­рии в больших городах он терпеть не мог.

И я начал делить время между биологическими исследованиями и работой в подручных у кузнеца. Я сильно уставал, но жилось мне веселей, чем прежде. И пришел день, когда я уволился и открыл собственную кузню. Поначалу дела шли плохо: стоило мне лишь по­верить в жизнь, как положение наше ухудшилось. Но однажды, работая, я заметил перед собой символ.

Я получаю необработанный кусок железа и должен превратить его в деталь автомобиля, кухонной утвари или какой-нибудь сельскохозяйственной машины. Как это де­лается? Прежде всего, заготовка при адской температуре раскаляется докрасна. Затем я беру самый тяжелый молот и несколькими безжалостными ударами придаю ей нуж­ную форму. Затем погружаю в бадью с холодной водой, и вся кузница окутывается шипящим паром, а железка тре­щит и вопит от резкого перепада температур.

Все это надо повторять до тех пор, пока не добьешь­ся своего, - одного раза недостаточно.

Кузнец надолго замолчал, потом закурил и продол­жил:

- Бывает так, что железо, попавшее ко мне в руки, не выдерживает такого обращения. От смены жара и холо­да, от ударов оно покрывается трещинами. И я знаю, что уже никогда не станет оно хорошим лемехом для плуга или валом. И тогда я просто отбрасываю его в кучу лома, которую ты видела у дверей моей мастерской.

Еще немного помолчав, он заговорил снова:

- Я знаю - Бог калит меня в пламени скорбей. При­нимаю тяжелые удары молота, которые наносит мне жизнь. Порою чувствую себя таким же холодным, как вода, которой мучаю железо. Но прошу только об одном: "Боже мой, Мать моя, не отступайся, пока не придашь мне форму, желанную тебе. Делай, как сочтешь нужным и столько времени, сколько понадобится, - но только не выбрасывай меня в груду никчемных душ".


* * *

Когда завершился мой разговор с этим человеком, я, хоть и не вполне еще протрезвела, поняла, что отныне жизнь моя изменится. В подоплеке всего того, что мы познаем, лежит Традиция, и мне предстоит отправить­ся на поиски людей, которые сознательно или инстин­ктивно сумели обнаружить женскую ипостась Бога. Надо не поносить власти и их политические манипуля­ции, а делать то, что мне и вправду хотелось. А хотелось мне лечить людей.

Ресурсов никаких не имелось, и потому я сблизилась кое с кем из местных жителей, и они открыли мне мир лекарственных трав. Я стала сознавать, что существует народная традиция, уходящая корнями в седую старину и передаваемая из поколения в поколение через опыт, а не через набор технических приемов. Благодаря ей я су­мела пройти гораздо дальше, нежели позволяли мои да­рования, ведь теперь я находилась здесь не потому, что выполняла задание моих университетских руководите­лей, или способствовала экспорту оружия, или неволь­но пропагандировала какую-то политическую партию.

А потому, что мне нравилось лечить людей.

Я стала ближе к природе, к фольклору, к растениям. Вернувшись в Англию, спрашивала врачей: "Вы всег­да точно знаете, какое лечение назначить, или иногда руководствуетесь интуицией?" И едва ли не все - ну, разумеется, после того, как лед отчуждения был сло­ман, - отвечали, что часто слышали некий голос, слыша­ли и слушались его, а если пренебрегали им, лечение не шло. Конечно, они использовали весь арсенал современ­ной медицины, однако знали - есть угол, темный заку­ток, где и сокрыт истинный смысл исцеления. И наилуч­шие решения принимались порой словно бы по наитию.

Мой хранитель вывел мой мир из равновесия, хоть и был всего лишь цыганом-кузнецом. У меня возникло обыкновение хотя бы раз в год приезжать к нему в де­ревню и обсуждать с ним, насколько меняется жизнь у нас перед глазами, как только мы решаемся взглянуть на вещи по-иному. Иногда я встречала там и других его уче­ников, и мы рассказывали друг другу о наших страхах, о наших победах. Хранитель говорил: "Мне тоже бывает страшно, но в такие минуты я открываю мудрость, на­ходящуюся вне меня, и делаю следующий шаг".

Я много зарабатываю, практикуя в Эдинбурге, а за­рабатывала бы еще больше, если бы переехала в Лон­дон. Но предпочитаю наслаждаться жизнью. Делаю, что нравится: сочетаю старинные способы лечения с самы­ми новейшими методиками. Пишу по этому поводу ис­следование, и многие представители "научного сообще­ства", прочитав мои статьи в медицинских журналах, решились наконец делать то, на что прежде не отважи­вались.

Не верю, что источник всех зол - это голова: нет, болезни существуют реально. Считаю, что изобрете­ние антибиотиков и антивирусных препаратов - это огромный шаг вперед. Не собираюсь лечить аппенди­цит медитацией - тут понадобится своевременное и умелое хирургическое вмешательство. Сочетаю сме­лость и осторожность, технологию - с наитием. И до­статочно благоразумна, чтобы не рассуждать об этом здесь, иначе меня немедленно объявят знахаркой, и тем самым многие жизни, которые могли бы быть спасены, будут загублены.

Впадая в сомнения, прошу помощи у Великой Мате­ри. И Она ни разу еще не оставляла меня без ответа. Но неизменно советует мне быть скромной, и по крайней мере два или три раза я давала тот же совет Афине.

Но она, пребывая в ослеплении от только что откры­того ею мира, не послушалась.




Лондонская газета от 24 августа 1994



ВЕДЬМА С ПОРТОБЕЛЛО


ЛОНДОН (© Jeremy Lutton)

Это - одна из причин, по которой я не верю в Бога. Посмотрите лучше, как ведут себя те, кто верит!" Так отреагировал Роберт Уилсон, коммерсант с Портобелло-роуд.

Эта лондонская улица, известная во всем мире свои­ми антикварными магазинами и субботними распрода­жами подержанных вещей, вчера вечером превратилась в поле битвы. Потребовалось вмешательство не менее пятидесяти полицейских из Кенсингтона и Челси, что­бы охладить страсти, однако пять человек все же по­страдали - к счастью, несерьезно. Причиной побоища, продолжавшегося около двух часов, стал призыв пре­подобного Йена Бака покончить с "культом сатаны, свившим себе гнездо в самом сердце Англии".

По словам священника, на протяжении полугода группа подозрительных лиц не давала своим соседям покоя, устраивая в ночь на понедельник радения в честь сатаны под предводительством уроженки Лива­на Шерин X. Халиль, взявшей себе имя Афины, богини мудрости.

Число ее приверженцев, поначалу составлявшее около двух сотен человек, собиравшихся в помещении, которое некогда было складом зерновой фирмы, посте­пенно увеличивалось, так что на прошлой неделе еще такое же количество людей ожидали возможности про­никнуть внутрь и принять участие в ритуале. Убедив­шись в том, что ни устные его просьбы и требования, ни письма в газеты не дают результатов, преподобный решил мобилизовать своих прихожан и призвал их в 19:00 собраться у склада и тем самым закрыть "сатани­стам" доступ к их капищу.

"По получении первой жалобы мы направили по указанному адресу нашего сотрудника, однако он не на­шел там ни наркотиков, ни признаков противоправных действий, - заявил офицер полиции, попросивший не называть его имени и должности, поскольку уже ведет­ся расследование по поводу этого происшествия. - Му­зыка всегда прекращалась в десять часов вечера, то есть закон не был нарушен, и мы ничего не можем сделать. В Англии существует и охраняется свобода совести".

Преподобный Бак придерживается на этот счет ино­го мнения:

"Надо думать, что у этой ведьмы с Портобелло име­ются связи в высших эшелонах власти, и только этим можно объяснить пассивность полиции, которая суще­ствует, между прочим, на деньги налогоплательщиков и призвана оберегать общественный порядок и приличия. Мы живем во времена вседозволенности, демо­кратия разрушается и пожирается ею же порожденной неограниченной свободой".

Пастор заявляет, что с самого начала заподозрил неладное: эти люди сняли разваливающийся зерновой склад и работали целыми днями, пытаясь привести его в порядок, "что служит явным доказательством их при­надлежности к секте и того, что все они регулярно под­вергаются "промыванию мозгов", ибо на этом свете ни­кто не будет работать бесплатно". Будучи спрошен, не занимаются ли его прихожане благотворительностью или безвозмездной помощью общине, преподобный Бак ответил, что "мы делаем это во имя Иисуса".

И когда вчера вечером Шерин Халиль с сыном и несколькими друзьями подошли к складу, дорогу им преградили прихожане с плакатами и мегафонами, гро­могласно призывающие жителей окрестных домов при­соединиться к ним. Словесная перепалка быстро пере­росла в потасовку.

"Они уверяют, что борются во имя Христа, но на самом деле желают заставить нас по-прежнему не слы­шать слова Христа, сказавшего "все мы - боги", заяви­ла известная актриса Андреа Мак-Кейн, одна из после­довательниц Афины. Мисс Мак-Кейн, которой рассекли правую бровь, была оказана медицинская помощь, и ак­триса покинула место происшествия, прежде чем наш корреспондент успел выяснить что-либо еще.

Миссис Халиль, пытавшаяся успокоить своего вось­милетнего сына после того, как был восстановлен поря­док, сообщила нам, что они собирались устроить кол­лективный танец, за которым должно было последовать обращение к некоей Айя-Софии. Церемония заверша­ется чем-то вроде проповеди и общей молитвой в честь Великой Матери. Сотрудник полиции, проводивший дознание, подтвердил ее слова.

Насколько нам известно, эта община не имеет назва­ния и не зарегистрирована в качестве благотворительной организации. Но, по мнению адвоката Шелдона Уильям­са, это совершенно не обязательно: "Мы живем в свобод­ной стране, где люди имеют право собираться в закрытых помещениях для проведения некоммерческих, то есть не направленных на извлечение прибыли мероприятий, не противоречащих гражданскому законодательству, то есть не связанных с призывами к расовой нетерпимости или употреблением наркотических средств".

Миссис Халиль категорически отвергла всякую воз­можность прекращения своих радений, заявив: "Мы образовали эту группу ради того, чтобы оказывать друг другу моральную поддержку, поскольку в одиночку выдерживать гнет общества становится все труднее. Я требую, чтобы ваша газета предала самой широкой огласке то религиозное давление, которому подверга­емся мы, а до этого на протяжении нескольких веков подвергались наши предшественники и единомышлен­ники. Как только мы совершаем нечто такое, что идет вразрез с религиозными установлениями и не одобря­ется государством, нас пытаются уничтожить, и сегод­няшнее происшествие - яркий тому пример. Раньше мы шли на плаху, на костер, в тюрьмы и ссылки. Теперь мы обрели условия для сопротивления и на силу будем отвечать силой, точно так же, как сочувствие всегда и неизбежно будет порождать сочувствие".

На обвинения преподобного Бака она ответила встречным обвинением в том, что "он манипулиру­ет своими прихожанами, используя нетерпимость как предлог, а ложь - как оружие для насильственных дей­ствий".

По словам социолога Арто Ленокса, подобные со­бытия имеют тенденцию к повторению в ближайшие годы, причем не исключено их перерастание во все бо­лее серьезные конфликты с представителями "тради­ционных религий". "В наше время, когда марксистская утопия доказала свою полную неспособность служить проводником идей общества, мир вновь обращается к религии, что объясняется естественным страхом ци­вилизации перед круглыми цифрами. Я убежден, что, когда наступит 2000 год, а мир продолжит свое суще­ствование, здравый смысл возобладает и религии вновь займут подобающее им место, став прибежищем сла­бых и всегда нуждающихся в поводырях".

Это мнение оспаривает викарный епископ Эваристо Пьяцца: "То, что предстает нашим глазам, не есть ду­ховное пробуждение, столь желанное всем нам, но вол­на того, что американцы именуют "Нью-Эйдж", своего рода питательная среда для вседозволенности, приво­дящей к попранию священных догм и к тому, что самые абсурдные идеи прошлого вновь овладевают умами. Не слишком щепетильные шарлатаны вроде этой ливан­ской леди внедряют свои ложные идеи в слабые, легко поддающиеся внушению головы, преследуя всего две цели - извлечение прибыли и личную власть".

Немецкий историк Франц Герберт, находящийся на стажировке в лондонском Институте Гете, рассуждает иначе: "Так называемые "классические" религии пере­стали отвечать на основополагающие вопросы, мучаю­щие человека, - кто он такой и ради чего живет. Вме­сто этого все внимание они сосредоточивают лишь на отстаивании догм и канонов, приспособленных для со­циально-политических целей. И потому в поисках ис­тинной духовности люди избирают иные цели, что, без сомнения, будет означать возврат к прошлому и к пер­вобытным культам, прежде чем их коснется тлетворное воздействие властных структур".

В полицейском участке, где было зарегистрировано столкновение, сержант Уильям Мортон сообщил нам, что, если группа Шерин Халиль решит в ближайший понедельник провести свою церемонию и сочтет, что им угрожают, во избежание повторения недавнего ин­цидента она должна будет подать письменную просьбу о выделении им охраны.

(Джереми Латтон при участии Эндрю Фиша; фото­графии Марка Гилхэма.)




Хирон Райан, журналист


Этот репортаж я прочитал в самолете, возвращаясь с Украины и пребывая в сомне­ниях. Мне так и не удалось выяснить, вправду ли мас­штабы чернобыльской трагедии были столь велики или ее раздували в своих интересах крупные производители нефти, стремясь затормозить развитие иных источни­ков энергии.

Статья в газете меня, надо сказать, напугала. Фото­графии запечатлели несколько разбитых витрин, пере­кошенное от ярости лицо преподобного Бака и - вот она, главная опасность! - огненноокую красавицу, обнимающую своего сына. Я сразу понял, чем все это может обернуться. Прямо из аэропорта отправился на Портобелло-роуд, убежденный, что предчувствия мои сбудутся.

С одной стороны, собрание, намеченное на бли­жайший понедельник, стало заметнейшим событием: поглядеть на него сбежались люди со всего квартала, одни - чтобы поглазеть на упомянутое в газете зага­дочное существо, другие, вооружась плакатами, - что­бы защитить свободу совести и слова. Больше двухсот человек склад не вмещал, и толпа заполнила мостовую в надежде хоть одним глазком увидеть жрицу угнетен­ных.

Ее появление было встречено рукоплесканиями и одобрительными возгласами, кое-кто даже бросил ей цветы, а какая-то неопределенного возраста дама про­сила Афину неустанно бороться за свободу женщин, за право поклоняться Матери.

Прихожане, напуганные таким многолюдством, соч­ли за благо не появляться, хоть в предшествующие дни не скупились на угрозы. Нападений не последовало, и церемония прошла как обычно - танец, проявление Айя-Софии (к тому времени я знал, что это - всего лишь одна сторона самой Афины) и финальное восхва­ление (оно добавилось лишь недавно, после того, как группа стала собираться в пустующем складе, предо­ставленном одним из первых адептов). И всё на этом.

Я заметил, что во время проповеди Афина пребыва­ла в трансе:

- У всех у нас есть долг перед любовью: позволить ей проявиться так, как ей будет лучше. Не можем и не должны пугаться, когда желают быть услышанными темные силы - те, которые ввели понятие "грех" для того лишь, чтобы управлять нашими умами и душами. Что такое грех? Иисус Христос, Которого все мы знаем, повернулся к прелюбодейке и сказал ей: "Никто не об­винил тебя? Значит, и я тебя не обвиню". Он исцелял по субботам, он позволил блуднице омыть себе ноги и обе­щал разбойнику, распятому с Ним рядом, что тот сегод­ня же будет с Ним в раю. Он вкушал запретную пищу и внушал нам заботиться лишь о сегодняшнем дне, ибо "лилии полевые ни трудятся, ни прядут; но и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них".

Что такое грех? Грех - препятствовать проявлению Любви. Мать есть Любовь. Мы существуем в новом мире и можем сделать шаг, выбранный нами, а не на­вязанный обществом. Будет надо - мы снова, как на прошлой неделе, вступим в противоборство с силами тьмы. Но никто не сможет заткнуть нам рот, не заста­вит покривить душой".

И я своими глазами наблюдал за превращением жен­щины в икону. Она произносила эти слова убежденно, с достоинством и верой в то, что говорит. Ох, как бы я хо­тел, чтобы они соответствовали действительности, что­бы мы и в самом деле находились в преддверии нового мира, рождение которого мне так хотелось увидеть!

Уход ее был обставлен столь же торжественно, а за­метив меня в толпе, она подозвала меня к себе, сказала, что скучала обо мне. Она была весела, уверена в себе и в правильности своих поступков.

Таково было положительное следствие газетной пу­бликации, и дай Бог, чтобы тем все дело и кончилось. Мне бы очень хотелось ошибаться, но этого не произо­шло - ровно через три дня сбылось дурное предчув­ствие, и во всей силе своей проявилось следствие от­рицательное.

Призвав на помощь некую адвокатскую контору, славившуюся своими твердолобо-консервативными взглядами и имевшую - в отличие от Афины - "вы­ходы" на высшие эшелоны власти, преподобный Бак со­звал пресс-конференцию и сообщил, что вчиняет иск за клевету, ложь и моральный ущерб.

Шеф, знавший о моей дружбе с фигурой, оказавшей­ся в центре скандала, вызвал меня и предложил взять у нее эксклюзивное интервью. Вначале я возмутился, по­тому что не хотел использовать дружеские отношения для увеличения тиража.

Но потом мы немного поговорили, и мне стало ка­заться, что идея неплоха. По крайней мере, Афина сможет изложить свою версию происходящего. Более того - сможет использовать это интервью для про­паганды своих взглядов. И вышел я из кабинета с со­вместно разработанным планом - подготовить серию репортажей о новых социальных тенденциях и о тех из­менениях, которые претерпевают религиозные поиски. В одном из этих репортажей планировалось опублико­вать и беседу с Афиной.

И в тот же день я отправился к ней, благо она сама и пригласила меня, выходя после ритуала. Однако не за­стал. От соседей я узнал, что накануне к ней наведы­вались судебные чиновники, чтобы вручить повестку в суд. И тоже безуспешно.

Я позвонил попозже - тщетно. Вечером повторил попытку - с тем же результатом. Потом начал набирать ее номер каждые полчаса, и тревога моя усиливалась с каждым новым звонком. С тех пор как Айя-София излечила меня от бессонницы, усталость укладывала меня в кровать не позже одиннадцати, но на этот раз беспокойство оказалось сильнее.

В справочнике я отыскал телефон ее матери. Но было уже поздно, и если Афины там не окажется, то стоит ли устраивать переполох?.. Включил телевизор узнать, что происходит. Не происходило решительно ничего. Лон­дон оставался прежним - со всеми своими чудесами и опасностями.

Я предпринял последнюю попытку, и вот после тре­тьего гудка трубку сняли. Я тут же узнал голос Андреа.

- Что ты хочешь? - спросила она.

- Афина просила связаться с ней? У нее все в по­рядке?

- Естественно, у нее все в полном порядке. И в пол­ном беспорядке. Это зависит от того, как посмотреть. Впрочем, ты можешь ей помочь.

- Где она?

Не ответив ни слова, она дала отбой.




Дейдра О'Нил, она же Эдда


Афина остановилась в оте­ле неподалеку от моего дома. До нас, жителей Эдин­бурга, почти никогда не доходят из Лондона известия о событиях внутри страны. Нам не очень интересно, как англичане решают свои мелкие проблемы: у нас есть свой флаг, своя сборная по футболу, а вскоре будет и свой парламент. Достойно сожаления, что в наше время мы все еще используем общие для всего Соединенного Королевства телефонный код и почтовые марки, а еще более - что наша королева Мария Стюарт в борьбе за трон потерпела поражение.

Англичане отрубили ей голову, использовав как предлог религиозные распри. Ну разумеется, как же иначе? Так что проблема, с которой столкнулась моя ученица, давно уже не нова.

Я дала ей отдохнуть и выспаться. А наутро, вместо того чтобы войти в маленькое святилище и поработать, используя известные мне ритуалы, повела ее с сыном погулять в рощице на окраине Эдинбурга. Там, покуда Виорель бегал между деревьями, она и рассказала мне обо всем, что произошло накануне. Потом заговорила я:

- Сейчас - день, небо в тучах, и люди думают - там, за тучами, живет всемогущий Бог, который опреде­ляет наши судьбы. А ты посмотри на своего сына, потом себе под ноги, прислушайся к тому, что звучит вокруг: здесь, внизу, - Мать: она - гораздо ближе, она прино­сит радость детям и наделяет энергией тех, кто ходит по Ее телу. Почему люди предпочитают верить во что-то далекое и забывают о том, что доступно глазу, об ис­тинном проявлении чуда?

- Я знаю ответ: потому что там, наверху, сидит некто, скрытый за облаками, в неизреченной мудро­сти своей руководя и отдавая приказы. А внизу мы вступаем в физический контакт с магической реаль­ностью и можем сами выбирать, где окажемся, сту­пив шаг.

- Прекрасные и верные слова. Но ты уверена, что человек хочет этого? Что ему нужна эта свобода - са­мому определять, куда направлять свои шаги?

- Думаю, нужна. Земля, по которой я ступаю, на­чертала мне странные пути, и они вели меня от городка в захолустье Трансильвании до ливанской столицы, а оттуда - в город на островах, а потом - в пустыню, и снова - в Румынию и так далее. От танцевальной груп­пы - к бедуину. И всякий раз, когда ноги вели меня впе­ред, я говорила "да" вместо того, чтобы сказать "нет".

- И что ты выиграла этим?

- Я могу видеть ауры. Могу пробудить Мать в своей душе. Моя жизнь теперь обрела смысл, я знаю, за что борюсь. Но почему ты спрашиваешь? Ведь и ты полу­чила важнейшее из дарований - искусство исцелять людей. Андреа умеет пророчествовать и разговаривать с духами, я шаг за шагом сопровождаю ее духовное раз­витие.

- И что еще у тебя есть теперь?

- Радость от того, что я живу. Знаю, что я - здесь, что все есть чудо и откровение.

Виорель упал и разбил коленку. Афина кинулась к нему, подняла, промокнула ссадину, подула на нее, при­говаривая "ничего-ничего, сейчас пройдет". И маль­чик вскоре уже снова прыгал и носился под деревьями. Я решила использовать это маленькое происшествие как знак.

- То, что случилось с твоим сыном, когда-то было и со мной. А сейчас происходит с тобой тоже. Разве не так?

- Так. Только я не считаю, будто споткнулась и упа­ла. Больше похоже, что я еще раз прохожу какое-то ис­пытание, которое научит меня следующему шагу.

В такие мгновенья наставник ничего не должен го­ворить - ему остается лишь благословить своего уче­ника. Ибо, как бы ни хотел он избавить его от страда­ний, пути ему предначертаны и ноги его исполнены охоты идти по ним. Я предложила вечером вернуться в рощу - вдвоем. Она спросила, с кем же оставить маль­чика, но я уже подумала об этом. У меня есть соседка, многим мне обязанная, - она с большим удовольстви­ем присмотрит за Виорелем.


* * *

В конце дня мы снова пришли на это место, а по до­роге говорили о том, что не имело никакого отношения к предстоящему нам ритуалу. Афина видела, что я сде­лала эпиляцию, и спрашивала, в чем преимущества но­вого средства. Оживленно обсуждали моды, прически, распродажи, движение феминисток, поведение жен­щин. В какую-то минуту она произнесла что-то вроде "у души нет возраста, и я не понимаю, почему нас так заботит бег времени", но тотчас спохватилась и вновь заговорила о сущих пустяках.

И ей это было совсем нетрудно: подобные беседы играют важнейшую роль в жизни женщины (мужчины, кстати, делают то же самое, но по-иному и никогда в этом не признаются).

Но чем ближе оказывались мы к тому месту, которое я выбрала, - верней сказать, которое лес выбрал для нас, - тем явственнее делалось присутствие Матери. У меня оно проявлялось в какой-то непреложной, таин­ственной радости, всегда волновавшей меня чуть не до слез. Пришла пора остановиться и заняться делом.

- Собери немного валежника, - попросила я.

- Уже темно…

- Полная луна хоть и прячется в тучах, но света дает достаточно. Обучай глаза - они даны тебе, чтобы видеть дальше и больше, чем ты думаешь.

Она принялась собирать сухие ветки, то и дело чер­тыхаясь, когда укалывалась об острые шипы. Прошло полчаса, и мы не обменялись ни единым словом: я по-прежнему ощущала присутствие Матери и ликующее чувство от того, что нахожусь здесь с этой женщиной, кажущейся иногда совсем девочкой, которая доверяет мне и согласна сопровождать меня в этом поиске, непо­стижном порою человеческому разуму.

Афина была еще в состоянии отвечать на вопросы. Так было и со мной до тех пор, пока я полностью не пе­ренеслась в царство тайны, где можно лишь созерцать, славословить, поклоняться, благодарить и давать воз­можность своему дару проявиться.

Глядя, как Афина собирает валежник, я видела ту де­вочку, какой и сама была когда-то, когда пустилась на пои­ски скрытого могущества, сокровенных тайн. Жизнь нау­чила меня совсем иному - могущество не бывает скрыто, а тайное стало явным давным- Давно. …Увидев, что хворо­сту достаточно, я сделала ей знак остановиться.

Потом своими руками выбрала самые крупные ветки, положила их на кучу валежника. Как это похоже на жизнь - прежде чем разгорится огонь, хворост должен быть ис­треблен. Прежде чем высвободится энергия сильного, нуж­но, чтобы слабый получил возможность проявиться.

Прежде чем понять могущество, которое носим в себе, и уже открытые тайны, нужно сначала сделать так, чтобы все поверхностное - ожидания, страхи, види­мости и мнимости - сгорело дотла. Лишь тогда насту­пит то умиротворение, которым был сейчас объят лес: ветер чуть шумел в кронах деревьев, сквозь пелену туч проникал свет луны, слышались шорохи - это вышли на ночную охоту звери, исполняющие цикл рождения и смерти Матери и никем никогда не порицаемые за то, что следуют своим инстинктам, своей природе.

Я разожгла костер.

Ни ей, ни мне не хотелось говорить. Мы просто не­отрывно смотрели, как пляшет пламя, смотрели, каза­лось, целую вечность, и знали, что в этот миг сотни жен­щин в разных уголках мира стоят у своих очагов - и не важно, если это никакой не очаг, а наисовременнейшая система отопления. Это - символ.

Понадобилось усилие, чтобы выйти из транса, кото­рый пока еще не успел сказать мне ничего особенного, не позволил увидеть богов, ауры, призраков. Он просто осе­нил меня благодатью, в которой я так нуждалась. Я вновь сосредоточилась на происходящем в эту минуту, на юной женщине рядом, на ритуале, ожидавшем свершения.

- Как твоя ученица?

- Трудно с ней. Но если бы было легко, я не смогла бы научиться тому, что требуется мне.

- Какие же дарования она развивает?

- Разговаривает с существами из параллельного мира.

- Подобно тому, как ты разговариваешь с Айя-Со­фией?

- Нет. Ты же знаешь, что Айя-София - это Мать, обнаружившая во мне свое присутствие. А Андреа разговаривает с невидимыми существами.

Я уже поняла, но хотела все же удостовериться. Афи­на была сегодня молчаливей, чем обычно. Я поднялась, открыла сумку, достала оттуда пучок специально ото­бранных трав, бросила его в тлеющий костер.

- Дерево заговорило, - сказала Афина как о чем-то само собой разумеющемся: и это было хорошо - зна­чит, чудеса стали неотъемлемой частью ее жизни.

- И что же оно говорит?

- Сейчас ни о чем… Просто шумит.

Спустя минуту она уловила песню, звучащую в костре.

- Какая прелесть!

Передо мной была девочка - не жена и не мать.

- Стой так! Не старайся сосредоточиться или сле­довать за мной или понять мои слова. Расслабься, по­чувствуй, что тебе хорошо. Иногда нам больше и нечего ждать от жизни.

Опустившись на колени, сунула в огонь ветку, очер­тила ею круг, оставив маленький зазор, чтобы Афина могла войти. Теперь я слышала ту же музыку, что и она, и танцевала вокруг нее, славя соитие мужского огня и зем­ли, раскинувшейся, чтобы принять его, - соитие, кото­рое очищало все и обращало в энергию, скрытую внутри этих веток, стволов, людей и незримых существ. Танце­вала, пока слышна была песня огня, и движениями рук оберегала ту, которая с улыбкой стояла в центре круга.

Когда пламя угасло, я взяла немного пепла и посы­пала им голову Афины, а затем затерла черту, замыкав­шую кольцо.

- Спасибо, - сказала она. - Я почувствовала себя любимой, защищенной, дорогой для кого-то.

- Не забывай об этом, когда будет трудно.

- Трудно не будет - ведь я обрела свою стезю. Ду­маю, у меня есть предназначение. Это так?

- Так. Оно есть у каждого из нас. Она вдруг утратила свою уверенность.

- Ты не ответила насчет того, будет ли трудно…

- Это - неразумный вопрос. Помни, как только что сказала: "Я - любима, защищена, дорога кому-то".

- Постараюсь помнить.

В глазах у нее стояли слезы. Афина поняла мой ответ.




Самира Р. Халиль, домохозяйка


- Мой внук! Он-то здесь при чем?! Неужто вернулись времена средневековья и продолжается охота на ведьм?!

Я подбежала к нему. У мальчика был разбит нос, но моего отчаянья он вовсе не разделял и тотчас оттолк­нул меня:

- Я дал им сдачи!

Я никогда не носила ребенка в своем чреве, но по­нимаю его душу: это одна из многих драк, которые предстоят ему в жизни, и потому его подбитые глаза не переставали светиться гордостью:

- Мальчишки в школе обозвали маму сатанисткой!

Следом появилась Шерин: она увидела окровавлен­ного сына и хотела немедленно идти в школу, устроить директору скандал. Я обняла ее и удержала. Дала ей вы­плакаться, излить в слезах всю горечь обиды и разочаро­вания. С этой минуты мне оставалось только молчать, не облекая свою любовь в никчемные и пустые слова.

Когда она немного успокоилась, я как можно осто­рожнее предложила ей перебраться к нам - мы с отцом об всем позаботимся: прочитав в газете о вчиненном ей иске, он уже успел переговорить с несколькими адвока­тами. Мы из кожи вон вылезем, но разрешим ситуацию, не обращая внимания на реплики соседей, иронические взгляды знакомых и фальшивое сочувствие друзей.

Для меня ничего на свете нет важнее счастья моей дочери, хотя я никогда не могла понять, почему она всегда выбирает такие трудные пути, такие нехоженые тропы. Но матери и не надо понимать: ее дело - лю­бить и оберегать.

И гордиться. Зная, что мы можем дать ей едва ли не все, она так рано ушла на поиски независимости. На этом пути она спотыкалась и падала, но считала делом чести в одиночку справляться со всем, что выпадало на ее долю. Сознавая, как это рискованно, она все же разы­скала свою биологическую мать, и это лишь крепче при­вязало нас друг к другу. Я понимала, конечно, что все мои советы и увещевания - защитить диплом, выйти замуж, принимать как должное и не жалуясь все труд­ности совместной жизни, не пытаться выйти за рамки того, что разрешает общество, - она пропускает мимо ушей.

И что же в итоге?

Мысленно сопровождая дочь во всех перипетиях ее судьбы, я сама стала лучше. Разумеется, я не понимаю, кто такая эта Богиня-Мать, как не понимаю и безумно­го стремления Шерин всегда окружать себя какими-то странными людьми и не довольствоваться тем, что до­стигнуто тяжкими трудами.

Однако в глубине души я очень бы хотела быть та­кой, как она, хотя, пожалуй, мечтать об этом уже немно­го поздно.

…Я собиралась было встать и что-нибудь пригото­вить, но она не разрешила:

- Хочу посидеть вот так, прильнув к тебе. Боль­ше мне ничего не нужно. Виорель, пойди в гостиную, включи телевизор - мне надо поговорить с бабушкой.

Мальчик повиновался.

- Я, наверно, причинила тебе много страданий…

- Вовсе нет. Скорей наоборот: ты и твой сын - ис­точник радости, вы - смысл нашей жизни, свет очей…

- Но я все делала не так…

- И хорошо! Сейчас могу признаться: в иные ми­нуты я тебя просто ненавидела. И горько раскаивалась, что не послушала доброго совета и не усыновила друго­го ребенка. И спрашивала себя: "Но как же мать может ненавидеть свое дитя?" Принимала транквилизаторы, ходила играть с подругами в бридж, остервенело зани­малась шоппингом - все ради того, чтобы как-то ком­пенсировать любовь, которую я тебе давала и, как мне казалось, не получала от тебя.

А несколько месяцев назад, когда ты в очередной раз решила бросить работу и денежную, и престижную, я просто впала в отчаянье. Пошла в соседнюю церковь, хотела дать обет, помолиться Пречистой Деве, чтобы ты вернулась к действительности, изменила свою жизнь, ис­пользовала возможности, которые так бездумно расточа­ешь и проматываешь… Я готова была ради этого на все.

Я долго смотрела на образ Приснодевы с младенцем. И потом сказала так: "Ты ведь - тоже мать, знаешь, что происходит. Требуй от меня чего угодно, но только спа­си мою дочь, потому что мне кажется - она неуклонно движется к гибели".

Руки Шерин, обнимавшие меня, напряглись. Она снова заплакала, но - по-другому, не так, как раньше. Я изо всех сил старалась овладеть собой.

- И знаешь ли, что я почувствовала в этот миг? Что Она отвечает мне. "Послушай-ка, Самира, - ска­зала Она, - мне тоже приходилось думать так. Долгие годы я страдала, потому что мой сын не слушал меня. Я беспокоилась за него, я считала, что он не умеет вы­бирать себе друзей, что не уважает законов, обычаев, веру, старших". Надо ли продолжать?

- Нет, я все поняла. Но все равно мне хочется по­слушать…

- А под конец Дева сказала: "Но мой сын так и не послушался меня. И сегодня я этому рада".

Бережно и осторожно, поддерживая ее голову, ле­жавшую у меня на плече, я высвободилась и подня­лась.

- Вас надо покормить.

Пошла на кухню, приготовила луковый суп - из пакета, разумеется, - согрела хлеб, испеченный из бездрожжевой муки, накрыла на стол, и мы пообедали вместе. Говорили о пустяках, но в такие минуты милые незначащие слова объединяют семью и как-то по-осо­бенному подчеркивают уют дома, за окнами которого буря выворачивает деревья и сеет разрушение. Конеч­но, под вечер моя дочь и мой внук уйдут, чтобы опять лицом к лицу встретить ветер, гром, молнии, - но та­ков был их выбор.

- Мама, ты сказала, что сделала бы для меня все что угодно, да?

Ну разумеется. Если нужно, я пожертвовала бы для нее жизнью.

- Ты не думаешь, что и я должна была бы сделать для Виореля все, что будет нужно?

- Я думаю, это инстинкт. Но не только - это еще и наивысшее выражение нашей любви.

Она продолжала есть. А я подумала-подумала, но все же не смогла сдержаться:

- Можно дать тебе совет? Будет суд, отец готов по­мочь тебе, если пожелаешь… Но ведь у тебя есть вли­ятельные друзья. Я имею в виду этого журналиста. Попроси его напечатать твою версию событий. Газеты много пишут о преподобном Баке, и в конце концов последнее слово останется за ним. Люди признают его правоту.

- Значит, ты не только принимаешь то, что я делаю, но и хочешь мне помочь?

- Да, Шерин. Даже если порой я не понимаю тебя, даже если страдаю, как, должно быть, страдала всю свою жизнь Пречистая Дева. Хоть ты и не Иисус Христос, но тоже несешь миру что-то очень важное, а потому я - на твоей стороне и хочу, чтобы ты одержала победу.




Хирон Райан, журналист


Афина появилась в ту минуту, когда я лихорадочно правил то, что в идеале должно было стать репортажем о событиях на Пор­тобелло-роуд и о возрождении Богини. Дело было тон­кое - очень, я бы сказал, деликатное.

У бывшего зернового склада я увидел женщину, которая говорила: "Вы - можете! Лишь делайте то, чему учит Великая Мать, - верьте в любовь, и нач­нутся чудеса!" И толпа соглашалась с ней. Однако все это не могло продолжаться слишком долго, ибо нам выпало жить в такое время, когда рабство сделалось единственным способом обрести счастье. Свобода суждений требует немыслимой ответственности, за-ставляет,работать и приносит с собой страдание, со­мнение, тоску.

- Нужно, чтобы ты что-нибудь написал обо мне, - сказала она.

Я отвечал, что нам следует немножко подождать, по­тому что уже через неделю дело умрет само собой, но что на всякий случай я уже приготовил вопросы о сути Женской Энергии.

- Сейчас стычки и скандалы интересуют лишь жи­телей квартала и таблоиды: ни одна серьезная газета не напечатала об этом ни строчки. В Лондоне нечто подоб­ное происходит на каждом углу, и привлекать к этому внимание крупных изданий было бы неразумно. Самое лучшее - недельки две-три вам не собираться.

Но я считаю, что дело с Богиней - если отнестись к Ней с должной серьезностью, которой Она вполне за­служивает, - способно побудить очень многих людей задать очень важные вопросы.

- Тогда, за ужином, ты сказал, что любишь меня. А сейчас, как я понимаю, не только отказываешься по­мочь, но и просишь меня отречься от того, во что я верю?

Как мне было толковать эти ее слова? Может быть, она наконец приняла то, что я предложил ей в тот вечер, то, что преследовало меня ежеминутно и неотступно? Ливанский поэт сказал, что давать важнее, чем полу­чать. Что ж, это мудро, но я-то считал себя частью так называемого "человечества", и у меня есть слабости, и бывали минуты нерешительности, и меня охватывало желание стать рабом собственных чувств, предаться им, ни о чем не спрашивая, не желая даже знать, взаим­на ли эта любовь. Пусть лишь позволят любить себя - ничего другого не требуется. Уверен, что Айя-София согласилась бы со мной целиком и полностью. Афина возникла в моей жизни уже года два назад, но я боялся, что она продолжит движение и скроется за горизонтом, не дав мне возможности пройти с нею вместе хотя бы часть пути.

- Ты говоришь о любви?

- Я прошу тебя о помощи.

Что делать? Обуздывать порывы, сохранять хладно­кровие, не торопить события, чтобы в конце концов те просто перестали бы существовать? Или сделать давно на­зревший шаг - обнять ее, защитить от всех опасностей?

- Я хочу тебе помочь, - ответил я, хотя в голове моей настойчиво звучали слова: "Не заботься ни о чем, я думаю, что люблю тебя". - Прошу тебя, доверься мне, я сделаю ради тебя абсолютно все. Я даже скажу тебе "нет", когда сочту это нужным, рискуя при этом, что ты не поймешь.

И рассказал, что редактор предложил опублико­вать серию материалов о пробуждении Богини и среди прочего - интервью с ней. Поначалу это казалось мне очень удачной идеей, но сейчас я понимаю, что лучше немного выждать.

- Ты либо хочешь выполнять свое предназначение и дальше, либо защищаться. Знаю, ты уверена, что твое дело - важнее того, как оно выглядит в глазах других. Ты согласна со мной?

- Я думаю о своем сыне. Каждый день у него непри­ятности в школе.

- Это пройдет. Через неделю никто больше не будет говорить об этом. И тогда придет наше время действо­вать - не для того, чтобы отбивать идиотские атаки, а чтобы мудро и уверенно придать твоим трудам новое измерение.

А если ты сомневаешься в моих чувствах, я пойду с тобой на следующее собрание. Посмотрим, что будет.


* * *

И в ближайший понедельник я сопровождал ее. Те­перь я не был уже "персонажем из толпы", но видел все ее глазами.

У входа была толчея, звучали рукоплескания, летели под ноги цветы, девушки восклицали "жрица Богини!", две-три хорошо одетые дамы умоляли принять их на­едине, ссылаясь на то, что их родные тяжело больны. Толпа напирала, не давала войти - нам и в голову рань­ше не приходило подумать о системе безопасности - и мне стало не по себе. Схватил Афину за руку, подхва­тил Виореля - и мы все же прорвались внутрь.

А там, в переполненном зале, нас встретила Андреа. Она была в ярости:

- Считаю, что ты должна сказать, что сегодня ни­какого чуда не будет! - крикнула она Афине. - Ты по­зволила тщеславию увлечь себя! Почему Айя-София не скажет всем этим людям, чтобы шли прочь?!

- Потому что она определяет болезни, - с вызовом отвечала Афина. - И чем больше людей она облагоде­тельствует, тем лучше.

Она хотела еще что-то сказать, но публика заапло­дировала, и она поднялась на импровизированную сце­ну. Включила звук, попросила всех танцевать, не следуя ритму музыки, и ритуал начался. В какой-то момент Виорель ушел в угол и сел там - и Айя-София прояви­лась. Афина сделала то, что я уже видел не раз, - резко оборвала звук, обхватила голову руками, и люди молча подчинились безмолвному приказу.

Ритуал шел по неизменному распорядку - вопросы о любви оставались без ответов, но о болезнях, личных неурядицах, мучительном беспокойстве Афина говори­ла. Мне было видно, что у многих были слезы на глазах, многие смотрели на нее в священном трепете. Наступа­ло время финальной проповеди, за которой следовала общая молитва во славу Матери.

Зная, что будет дальше, я стал прикидывать, как бы мне незаметно выбраться отсюда. Я надеялся, что Афи­на последует совету Андреа, скажет людям, чтобы не ждали чудес, и двинулся к Виорелю, чтобы выйти с ним вместе, как только его мать окончит говорить.

Но услышал голос Айя-Софии:

- Перед тем как завершить, поговорим о диете. За­будьте все эти россказни о режимах и рационах питания.

Что? Диета? Рацион питания?

- Человечество сумело выжить на протяжении многих тысячелетий, потому что было способно есть. Но в наши дни эта способность стала восприниматься как проклятье. Почему? Что побуждает сорокалетнего человека стремиться к тому, чтобы тело его оставалось таким, как в двадцать лет? Неужели возможно презреть фактор времени? Конечно, нет! И почему мы должны быть худыми?

По залу пролетел легкий ропот. Вероятно, люди жда­ли чего-то более духовного.

- Вовсе не должны! Мы покупаем руководства, по­сещаем фитнес-центры, готовы сосредоточить важней­шую часть наших усилий на попытки остановить время.

Тогда как должны радоваться тому, что просто ходим по земле. Вместо того чтобы думать, как жить лучше, мы одержимо боремся с лишним весом.

Забудьте об этом! Вы можете штудировать любые книги, выполнять любые упражнения, истязать себя диетами, но альтернатива проста: либо перестать жить, либо растолстеть.

Ешьте умеренно, но с удовольствием; зло не в том, что входит в уста, а в том, что из них выходит. Вспомни­те, что тысячелетиями боролись с голодом. Кому взбре­ло в голову, что все и на протяжении всей жизни долж­ны оставаться худыми?!

И я скажу кому. Вампирам души, тем, кто так стра­шится будущего, что полагает, будто можно остановить бег времени. Айя-София заверяет: невозможно! Устре­мите усилия, используйте энергию, которую тратите на диету, чтобы питаться хлебом духовности. Осознайте, что Великая Мать дает щедро, но мудро, - отнеситесь к этому с уважением, и вы прибавите в весе не больше, чем этого требует время.

Вместо того чтобы искусственно сжигать калории, старайтесь преобразовать их в энергию, нужную для борьбы за воплощение вашей мечты. Помните, что одной лишь диетой никому еще не удавалось надолго согнать вес.

Воцарилась тишина. Афина подала знак, все стали славить присутствие Матери, а я подхватил на руки Ви­ореля, обещая самому себе, что в следующий раз непре­менно приведу сюда нескольких друзей для минималь­ной охраны. Под крики и рукоплескания, по-прежнему звучавшие у входа, выбрался наружу.

Кто-то - наверно, это был владелец соседнего мага­зина - вцепился мне в руку:

- Если разобьют хоть одну витрину, я вас засужу!

Смеющаяся Афина раздавала автографы. У Виореля был довольный вид. Я молился, чтобы сегодня здесь не оказалось ни одного репортера. Продравшись наконец сквозь людскую толчею, мы сели в такси.

Я спросил, не хотелось бы моим спутникам чего-ни­будь поесть. Разумеется, ведь я только что говорила об этом, отозвалась Афина.




Антуан Локадур, историк


Во всей этой длинной вере­нице ошибок меня более всего удивляет наивность Хи­рона Райана, матерого журналиста с международным опытом. В разговоре он упомянул, что заголовки табло­идов буквально вгоняли его в столбняк.

"Диета от Богини!"

"Худейте за едой, призывает Ведьма с Портобелло".

Мало того что Афина затронула такую чувствитель­ную сферу, как религия, она пошла еще дальше: заго­ворила о диете, предмете общенационального интереса, куда более важном, нежели войны, забастовки или при­родные катаклизмы. Не все верят в Бога, но все хотят похудеть.

Хозяева окрестных магазинов рассказывали репор­терам, что видели, как горят черные и красные свечи, и что перед коллективными церемониями происходят ритуалы с участием всего нескольких человек. Покуда все это отдавало лишь дешевой сенсацией, однако Райан предвидел шумный судебный процесс, на котором сторона истца использует любую возможность, чтобы доказать не только факт клеветы, но и покушение на основополагающие ценности нашего общества.

Тогда же одна из самых влиятельных газет опубли­ковала статью евангелического пастора, преподобного Йена Бака, где, в частности, говорилось:

"Как истинный христианин, я, получив не­заслуженное оскорбление, затрагивающее мою честь, обязан подставить другую щеку. Однако мы не имеем права забывать, что Иисус не толь­ко подставлял другую щеку, но и хлестал бичом тех, кто намеревался превратить Божий Дом в воровской притон. Нечто подобное предстает сейчас нашим глазам на Портобелло-роуд: куч­ка бессовестных шарлатанов, рядящихся в ризы спасителей душ человеческих, раздают несбыточ­ные посулы, питают химерические надежды, обе­щая тем, кто станет их последователем, не только исцеление от любых недугов, но и избавление от лишнего веса.

И потому мне не остается ничего иного, как обратить к правосудию призыв разрешить эту нетерпимую ситуацию. Адепты новоявленной ереси уверяют, что способны пробудить в че­ловеке не виданные прежде дарования, отри­цают бытие Божье, тщась заменить Его языче­скими божествами - Венерой или Афродитой. Они уверяют, что дозволено все что угодно, при условии, что делается с "любовью". Но что такое любовь? Аморальная сила, оправдывающая лю­бую цель? Или компромисс с истинными ценно­стями нашего общества, такими, как традиция и семья?


* * *

К следующему собранию, предвидя повторение ав­густовской битвы, власти приняли меры безопасности и во избежание столкновений прислали к складу пол­десятка стражей порядка. Афине, которую на этот раз окружало несколько телохранителей, пришлось услы­шать не только рукоплескания, но и проклятья. Какая-то женщина, увидев с нею мальчика лет восьми, через два дня, руководствуясь принятым в 1989 году законом о защите детей, потребовала лишить Афину родитель­ских прав, поскольку та причиняет своему сыну "силь­нейший моральный ущерб". Воспитание ребенка долж­но быть поручено отцу.

Одна бульварная газетка сумела разыскать Лукаса Йессена-Петерсена, однако тот не захотел давать интер­вью и требовал, чтобы репортеры не смели упоминать Виореля в своих статьях, - иначе он за себя не ручается.

На следующий день таблоид вышел с огромным за­головком на всю полосу: "Бывший супруг Ведьмы с Портобелло уверяет, что ради сына готов совершить убийство".

В тот же день в суд были поданы еще два ходатай­ства, основанных на пресловутом законе, но с той раз­ницей, что ответственность за благополучие ребенка предполагалось возложить на государство.

Собрание не состоялось, хотя у дверей собрались сторонники и противники, а полисмены в форме не да­вали им сцепиться. Афина не появлялась. То же самое произошло и через неделю, только на этот раз и публи­ки, и охраны было меньше.

На третью неделю остались только увядшие цветы у входа. Какой-то человек предлагал всем желающим фотографии Афины.

Газеты утратили интерес к этой теме. Когда же пас­тор Бак сообщил, что отзывает свой иск о защите от кле­веты и диффамации, "ибо христианское чувство велит ему простить раскаивающихся в своих заблуждениях", ни одно из крупных ежедневных изданий не пожелало уделить этому заявлению место на своих страницах, так что пришлось опубликовать его в разделе "Письма чи­тателей" в малотиражной газетке округа Кенсигтон.

Насколько я знаю, события так и не обрели обще­национального резонанса и освещались лишь в ряду других лондонских новостей. Когда через месяц после этого я побывал в Брайтоне, никто из тамошних моих друзей даже не слышал про Афину.

Странно: у Райана были все возможности раскру­тить это дело, и публикация в его газете задала бы тон всем остальным. Но, к моему крайнему удивлению, он не напечатал ни единой строчки, касающейся Шерин Халиль.

По моему мнению, произошедшее преступление ни­как не связано с предшествующим конфликтом на Пор­тобелло. Скорей всего, это - зловещее совпадение.




Хирон Райан, журналист


Афина попросила меня включить мой диктофон. С собой она принесла свой собственный - какой-то неизвестной мне модели, весьма, как теперь говорят, "накрученный" и совсем миниатюрный.

- Прежде всего хочу заявить, что мне грозит смерть. Во-вторых, обещай, что в случае моей гибели ты пре­дашь эту запись гласности лишь через пять лет. В буду­щем станет ясней, что правда, а что - ложь.

Скажи, что согласен, ибо это будет значить, что мы заключаем формальный договор.

- Согласен. Но все же считаю, что…

- Нечего тут считать. Если меня найдут мертвой, эта запись будет моим завещанием. С условием - не обнародовать ее сейчас.

Я выключил запись.

- Тебе нечего бояться. У меня есть очень влиятель­ные друзья в так называемых властных структурах. Они мне многим обязаны. Я был и буду им нужен, так что мы можем…

- Разве я не говорила тебе о своем друге из Скот­ланд-Ярда?

Как - опять? Если он на самом деле существует, по­чему его не было в те дни, когда мы так нуждались в его помощи, когда Афину и Виореля могла растерзать толпа?!

Вопросы следовали один за другим - она хочет ис­пытать меня? Что происходит в голове у этой женщи­ны, которая то хочет быть со мной, то вспоминает не­существующего любовника?

- Включи, - попросила она.

Я чувствовал себя отвратительно - казалось, она всегда лишь пользовалась мной. Хотелось сказать ей: "Уходи прочь и никогда больше не появляйся в моей жизни… Она превратилась в пытку с того дня, как мы познакомились… Я жду, когда ты придешь, обнимешь меня, скажешь, что хочешь быть рядом со мной. Этого не произойдет никогда".

- Что-нибудь не так?

Она прекрасно знала, что именно не так. Не могла не понимать, что я чувствую, ибо за все это время я только и делал, что демонстрировал ей свои чувства, хоть и облек их в слова один-единственный раз. Но все равно - ис­пользовал любую возможность, чтобы увидеться с ней, оказывался у нее, стоило ей лишь попросить об этом, пытался добиться расположения ее сына, надеясь, что в один прекрасный день он назовет меня папой. Я никогда не уговаривал ее оставить то, чем она занимается, - я безропотно принимал ее образ жизни, подчинялся ее решениям, горевал, когда она страдала, и ликовал, когда одерживала победу. И гордился ее решимостью.

- Почему ты выключил диктофон?

В это мгновение я оказался разом и в райских кущах, и в преисподней, не зная, вспылить или подчиниться, довериться ли холодной логике или разрушительной буре чувств. Неимоверным напряжением всех душев­ных сил я все же сумел взять себя в руки.

Нажал кнопку.

- Продолжаем.

- Итак, я говорила, что мне грозит смерть. Мне зво­нят с угрозами, оскорбляют меня, твердят, что я пред­ставляю опасность для всего мира, что хочу установить на земле царство сатаны, а они этого не допустят…

- Ты обращалась в полицию?

Я намеренно не спросил про ее "друга" из Скотланд-Ярда, показывая тем самым, что ни на миг не поверил в его существование.

- Обращалась. Они отследили звонки: все были сде­ланы из автоматов. Сказали, чтоб не беспокоилась, они установили за домом наблюдение. Одного из звонивших удалось задержать - у него не все дома, считает себя во­площением одного из апостолов и намерен "бороться, чтобы Христа не изгнали снова". Сейчас он лежит в психи­атрической больнице… В полиции сказали - уже не в пер­вый раз, он звонил и другим с теми бредовыми речами. -

- Наша полиция, если захочет, может быть на вы­соте. По-моему, тебе и в самом деле не о чем беспоко­иться.

- Я не боюсь смерти. Если мне суждено умереть се­годня, я унесу с собой такие минуты, которые человеку в моем возрасте просто не дано испытать и пережить. Меня пугает другое, и потому-то я и попросила тебя за­писать наш разговор. Я боюсь стать убийцей.

- Что?

- Ты ведь знаешь: подано несколько исков о лише­нии меня родительских прав. У меня хотят отнять Вио­реля. Я просила помощи у друзей, но пока ничего нель­зя сделать: надо ждать решения суда. Тут все зависит от судьи, но знающие люди не исключают того, что эти фанатики могут добиться своего. И потому я купила пистолет.

Я на своей шкуре испытала, что такое, когда ребенка лишают матери. Так что, как только сюда явится первый судебный исполнитель, я буду стрелять. Пока патроны не кончатся. А кончатся - возьму кухонный нож! Вы­бьют - буду защищаться зубами и ногтями! Но Виоре­ля они заберут только через мой труп. Пишется?

- Да. Но ведь есть способы…

- Нет никаких способов. Мой отец присутствует на процессе. Он говорит, что в соответствии с семейным правом решение может быть неблагоприятным… Мало что можно сделать… Выключи запись.

- Это - твое завещание?

Она не ответила. Я ничего не предпринимал, и она взяла инициативу на себя. Подошла к проигрывателю, поставила диск с той самой "музыкой степей", которую я уже успел выучить почти наизусть. Потом начала тан­цевать - так же, как на ритуалах, упорно противореча ритму и такту, и я знал, зачем она это делает. Ее диктофон продолжал записывать, превратившись в безмолв­ного свидетеля всего происходящего здесь. Тускнеющий предвечерний свет проникал сквозь неплотно задерну­тые шторы, но Афина погружалась в поиски иного све­та, который был здесь со дня сотворения мира.

Но вот искорка Великой Матери прервала танец, остановила музыку, обхватила голову руками и замер­ла. Потом вскинула на меня глаза.

- Ты знаешь, кто перед тобой? Или нет?

- Знаю. Афина и ее божественная часть - Айя-Со­фия.

- Я привыкла делать это. Не думаю, чтобы это было так уж необходимо, но я открыла способ встречать ее, а потом это сделалось в моей жизни традицией. Ты зна­ешь, с кем разговариваешь сейчас - с Афиной. А я - Айя-София.

- Знаю, - повторил я. - Когда я танцевал во вто­рой раз у тебя дома, я открыл имя духа, ведущего меня: Филемон. Но я не слишком часто беседую с ним и слу­шаю, что он говорит мне. Но знаю, что, когда он обна­руживает свое присутствие, мне кажется, будто наши души наконец-то встретились.

- Вот именно. И Филемон с Айя-Софией сегодня будут говорить о любви.

- Тогда и я должен танцевать…

- Не нужно. Филемон и так поймет меня, ибо я вижу, что он затронут моим танцем. Человек, стоящий передо мной, страдает из-за того, что считает недости­жимым, - из-за моей любви.

Но человек, который пребывает за пределами тебя, сознает: страдание, томления, ощущение оставленности - все это никому не нужные ребячества. Я люб­лю тебя. Но не так, как хочет этого твоя человеческая ипостась, а так, как пожелала божественная искра. Мы живем с тобой в одном шатре, поставленном на нашем пути Ею. И там поймем, что мы не рабы наших чувств, но их владыки.

Мы служим и принимаем служение, мы открываем двери наших домов и заключаем друг друга в объятия. Быть может, мы целуемся - ибо все, что насыщенно и полно проживается на земле, обретает свое соответ­ствие в незримом. И ты знаешь, что, говоря это, я не провоцирую тебя и не играю твоими чувствами.

- Тогда что же такое любовь?

- Душа, кровь, плоть Великой Матери. Я люблю тебя с той же силой, с какой любят друг друга изгнанные души, встретившись в пустыне. Между нами никогда не будет никакого физического контакта, но страсть не бывает бесполезной и любовь не будет отринута. Если Мать пробудила ее в твоем сердце - значит, пробудит и в моем. Невозможно, чтобы энергия любви пропала втуне, - она могущественнее всего на свете и проявля­ется во многом и по-разному.

- Мне не хватает для этого силы. Эти абстракции угнетают меня и только усугубляют мое одиночество.

- И мне тоже. Мне нужно, чтобы кто-нибудь был рядом. Но однажды наши глаза откроются, и разные ипостаси Любви смогут проявиться, и страдание исчез­нет с лица земли.

Думаю, это уже не за горами. Многие из нас возвраща­ются из долгих странствий, где нас принуждали искать то, что нам не интересно. Теперь мы осознаем - "то" было ложным. Но и возвращение наше не может быть безболезненным, ибо слишком долго нас не было здесь и поневоле сочтешь себя в родном краю чужестранцем.

Не сразу придет время, когда мы найдем друзей, которые тоже ушли когда-то, и место, где были наши корни, где спрятаны наши клады. Но придет оно непре­менно.

Не знаю почему, но я почувствовал волнение. И оно придало мне решимости.

- Хочу говорить о любви.

- Мы и говорим о любви. Это всегда было целью всех моих поисков в жизни - добиться, чтобы любовь проявлялась во мне беспрепятственно, чтобы заполня­ла мои пробелы, чтобы заставляла меня танцевать, улы­баться, сознавать смысл жизни, оберегать моего сына, входить в контакт с небесами, с мужчинами и женщи­нами, со всеми, кто встречается мне на пути.

Прежде я пыталась обуздывать свои чувства, гово­ря: "Этот заслуживает моей нежности, а этот - нет"… Что-то в таком роде. Так шло до тех пор, пока я не поня­ла свой удел, увидев, что могу потерять самое дорогое.

- Сына.

- Ты прав. Самое полное и совершенное выраже­ние любви. Это произошло в ту минуту, когда возникла возможность отдалить его от себя, когда я обрела самое себя, осознав, что никогда не смогу ничего приобрести, ничего утратить. Поняла я это, проплакав несколько часов кряду. И после всех этих мук та часть меня, кото­рая зовется Айя-София, сказала мне: "Что за глупости ты выдумываешь? Любовь пребудет вечно! А сын твой рано или поздно уйдет от тебя!"

Я начал понимать смысл ее слов.

- Любовь - это не привычка, не компромисс, не сомнение. Это не то, чему учит нас романтическая му­зыка. Любовь - есть. Вот свидетельство Афины, или Айя-Софии, или Шерин: любовь есть. Без уточнений и определений. Люби - и не спрашивай. Просто люби.

- Это трудно.

- Ты ведешь запись?

- Ты же попросила выключить.

- Включи снова. Я повиновался.

- И мне трудно, - продолжала Афина. - И пото­му я ухожу и больше не вернусь сюда. Буду прятаться, скрываться… Полиция сможет уберечь меня от манья­ков, но не от людского правосудия. У меня было мое предназначение, и, исполняя его, я зашла так далеко, что рискнула даже собственным сыном. Но не раскаи­ваюсь: я исполнила сужденное мне.

- В чем же оно, твое предназначение?

- Ты сам знаешь, ты был рядом с самого начала… Торить путь для Матери. Продолжать Традицию, погре­бенную под толщей прошедших веков, но теперь начи­нающую возрождаться.

- Быть может… - начал я и осекся. Но Афина вы­жидательно молчала, пока я не продолжил: - Быть мо­жет, ты начала слишком рано. Люди были к этому не готовы.

Она рассмеялась в ответ:

- Да нет, конечно, были готовы. Оттого-то все эти столкновения, мракобесие, агрессивная злоба. Силы зла - в предсмертной агонии, и сейчас они напрягают последние силы. Да, сейчас они кажутся особенно могу­чими, но это уже конвульсии, еще немного - и они не смогут оторваться от земли.

Я бросала семена во многие сердца, и каждое из них выразит это Возрождение по-своему. Но одно из них принадлежит той, кто воплотит Традицию полностью. Это - Андреа.

Андреа.

Которая так ненавидела ее и на излете нашего с ней романа винила во всех смертных грехах. Которая твер­дила всякому, кто хотел слушать, что Афину обуяли себялюбие и тщеславие и в конце концов она погубит дело, налаженное с такими трудами.

Она поднялась, взяла свою сумку.

- Я вижу ее ауру. Она исцеляется от ненужного страдания.

- Ты, разумеется, знаешь, что не нравишься Ан­дреа.

- Знаю, конечно. Мы почти полчаса говорим о люб­ви, правда ведь? "Нравится" не имеет к этому никакого отношения.

Андреа - это человек, который абсолютно приспо­соблен для того, чтобы и впредь исполнять это предна­значение. У нее больше опыта, чем у меня, ее харизма сильней моей. Она училась на моих ошибках и сознает, что должна вести себя осторожней, ибо агонизирую­щий зверь мракобесия особенно опасен и наступают времена открытого противостояния. Андреа может-не­навидеть меня, и, быть может, ей удалось так стреми­тельно развить свои дарования именно потому, что она хотела доказать, что одарена щедрей, чем я.

Когда ненависть заставляет человека расти, она пре­вращается в одну из многих ипостасей любви.

Афина взяла свой диктофон, спрятала его в сумку и ушла.

В конце недели был оглашен приговор: заслушав по­казания свидетелей, суд оставил за Шерин Халиль, из­вестной как Афина, право воспитывать своего сына.

Кроме того, директор школы, где учился Виорель, был официально предупрежден, что случаи какой бы то ни было дискриминации по отношению к мальчику будут преследоваться по закону.

Я ждал звонка от Афины, чтобы вместе с нею от­праздновать победу. С каждым прожитым днем моя любовь к ней все меньше терзала меня, из источника страданий превращаясь в тихую заводь безмятежной радости. Я уже не чувствовал такого лютого одиноче­ства, ибо знал, что где-то в пространстве наши души - души всех, кто был изгнан и теперь возвращался, - снова с ликованием празднуют свою новую встречу.

Прошла неделя. Я думал - она пытается прийти в себя после безмерного напряжения последних дней. Прошел месяц. Я предполагал - она вернулась в Дубай и занялась своим прежним делом, но когда позвонил туда, мне ответили, что давно уже ничего не слышали о ней, и попросили, если встречу ее, передать, что двери для нее всегда открыты и в компании ее очень не хва­тает.

Тогда я решил напечатать серию статей о пробужде­нии Матери, которые имели шумный успех, хоть и вы­звали негодование нескольких читателей, обвинивших меня в "распространении язычества".

Еще два месяца спустя, когда я собирался идти обе­дать, мне позвонил мой коллега: обнаружено тело Ше­рин Халиль, Ведьмы с Портобелло.

Она была зверски убита в Хемпстеде.


* * *

Теперь, когда все записи расшифрованы, я передам их ей. Должно быть, сейчас она прогуливается в Национальном парке Сноудониа, что привыкла делать ежедневно. Сегод­ня день ее рождения - верней сказать, ее приемные роди­тели, удочерив ее, выбрали эту дату, чтобы отметить ее появление на свет, - и я хочу вручить ей эту рукопись.

Виорель, приехавший с бабушкой и дедушкой на тор­жество, тоже приготовил ей сюрприз: он записал на студии свой первый диск и за ужином даст послушать сочиненную им музыку.

Она спросит меня потом: "Зачем ты это сделал?"

А я отвечу: "Затем, что хотел понять тебя". За все те годы, что мы были вместе, все, что я слышал о ней, казалось мне легендами. А вот теперь я знаю - это была сущая правда.

Каждый раз, когда я хотел сопровождать ее - будь то на ритуалы, устраивавшиеся по понедельникам у нее дома, будь то в Румынию, будь то на дружеские вечерин­ки, - она неизменно просила меня не делать этого. Она хотела быть свободной, а присутствие полицейского непременно смутит собравшихся. При нем и ни в чем не виноватые почувствуют себя виновными.

Тайком от нее я дважды побывал на складе в Пор­тобелло. Она так и не узнала, что мои люди обеспечивали ее безопасность на входе и выходе и однажды задержали человека с кинжалом - позднее выяснилось, что это член одной воинствующей секты. На допро­се он показал, что духи велели ему достать толику ее крови и освятить ею свои жертвоприношения. Убивать Ведьму с Портобелло он не собирался - надо было лишь смочить платок ее кровью. Следствие установило, что он и в самом деле не имел намерения покушаться на ее жизнь, но был осужден и получил полгода тюрьмы.

Мысль инсценировать ее убийство принадлежит не мне - Афина сама захотела исчезнуть и спросила меня, возможно ли это. Я объяснил, что, если бы суд пригово­рил ее к лишению родительских прав, я бы не стал на­рушать закон. Но поскольку решение было вынесено в ее пользу, мы вольны осуществить наш замысел.

Афина вполне отчетливо сознавала: как только о це­ремониях на складе станет широко известно, свое пред­назначение она выполнить не сможет. Можно сколько угодно твердить людям, что она - не царица, не ведьма, не земное воплощение Божества, все будет впустую, ибо люди хотят следовать за власть имущими, а властью этой наделяют по своему желанию. И все это пойдет вразрез с идеями, которые она исповедует, - со свобо­дой выбора, с освящением собственного хлеба, с пробуж­дением и выявлением в каждом человеке его дарований. Тут ни пастыри, ни вожатые не нужны.

И просто исчезнуть, скрыться она не могла - люди подумали бы, что она удалилась в пустыню, или вознес­лась на небеса, или отправилась на встречу с тайными учителями, живущими где-то в Гималаях. И до сконча­ния века ждали бы ее возвращения. Множились бы легенды вокруг ее имени, и, возможно, возник бы ее культ. Мы начали замечать это вскоре после того, как она перестала бывать на Портобелло: мои информаторы сообщали, что вопреки нашим ожиданиям поклонение ей стало принимать пугающие масштабы: возникали новые общины, люди провозглашали себя "хранителями наследия Айя-Софии", ее напечатанный в газете фото­снимок с ребенком на руках продавался из-под полы. Ее пытались представить жертвой нетерпимости, ее причисляли к лику мучеников. Разнообразные оккульти­сты уже заговорили о создании "Ордена Афины" и бра­лись - за определенную плату, разумеется, - устано­вить контакт с основательницей.

И значит, оставалась только "смерть". Но смерть, произошедшая вследствие совершенно естественных обстоятельств, ибо что может быть естественней для жителя огромного города, чем окончить свои дни от ножа серийного убийцы. Нам следовало принять меры к тому, чтобы:

1) преступление нельзя было признать убийством по религиозным мотивам, ибо в этом случае си­туация, которой мы хотим избежать, только осложнилась бы;

2) жертву было невозможно идентифицировать со стопроцентной точностью;

3) убийца не был бы задержан;

4) на месте преступления был найден труп.

В таком мегаполисе, как Лондон, ежедневно обнару­живаются расчлененные, сожженные тела, однако обыч­но преступника рано или поздно задерживают. Стало быть, нам пришлось ждать почти два месяца происшествия в Хемпстеде. И в этом случае убийца был найден, но найден мертвым - он уехал в Португалию и там покончил с собой выстрелом в рот. Теперь мне требова­лась лишь помощь самых близких друзей. Как известно, рука руку моет - и они порою просили меня о том, что не вполне согласовывалось с буквой закона, притом что закон не нарушался, а лишь слегка, так сказать, интер­претировался в нужном для нас смысле.

Когда был найден труп, мне вместе с моим давним товарищем поручили расследование. Почти одновре­менно мы получили сообщение, что португальская по­лиция обнаружила в Гимараэнсе тело самоубийцы, оста­вившего предсмертную записку, в которой он подробно рассказывал о всех деталях совершенного им преступле­ния и завещал все свое имущество благотворительным организациям. Это было убийство в состоянии аффек­та - несчастная любовь довольно часто приводит к такому финалу.

В записке указывалось, что будущий убийца вывез свою жертву из одной из республик бывшего Советского Союза и делал все возможное, чтобы помочь этой жен­щине. Он уже собирался жениться на ней, что дало бы ей право получить британское подданство, но внезапно обнаружил ее письмо, адресованное одному немцу, пригла­сившему ее провести несколько дней у него в замке.

Она писала, что безумно желает приехать к нему, и просила немедленно выслать ей билет на самолет, с тем чтобы желанная встреча произошла как можно скорее. Немец познакомился с этой женщиной в одном из лондонских кафе, и, кроме обмена письмами, между ними не было никаких контактов.

Все это идеально отвечало моим планам.

Мой напарник и друг сначала колебался - ни один полицейский не желает числить за собой нераскрытое убийство, - но когда я сказал, что беру ответствен­ность и вину на себя, в конце концов согласился.

Я отправился туда, где скрывалась Афина, - в сим­патичный домик на Оксфорд-стрит. Набрал в шприц немного ее крови. Срезал кончики ее волос, поджег их - но так, чтобы они не сгорели полностью. Оставил эти "улики" на месте преступления. Поскольку анализ ДНК был невозможен - никто не знал, кто является биологическими родителями Афины и где они находят­ся, - мне оставалось, так сказать, лишь скрестить пальцы и уповать, что происшествие получит в прессе не слишком шумную огласку.

Появились репортеры. Я рассказал им, что убийца покончил с собой, назвав лишь страну, где это произо­шло, но не город. Сообщил, что мотивов для преступле­ния не было, но следует категорически отбросить вер­сию убийства из мести или по религиозным мотивам, а по моему мнению (в конце концов, и полицейский может ошибаться), жертва подверглась сексуальному насилию. Боясь разоблачения, злоумышленник убил ее и обезобра­зил.

Если бы немец прислал новое письмо, оно вернулось бы к нему с пометкой "адресат отсутствует". Фото­графия Афины была напечатана в газетах только од­нажды, после первого радения на Портобелло, так что шансы на то, что он узнает ее, были ничтожны. Кроме меня, в это дело были посвящены еще трое - ее роди­тели и сын. Все мы присутствовали на ее похоронах, амогила украшена надгробной плитой, на которой зна­чится ее имя.

Мальчик бывает у матери еженедельно. Кстати, он блестяще учится.

Разумеется, настанет день, когда Афине надоест уединение и она захочет вернуться в Лондон. Это не страшно - кроме самых близких друзей, никто не вспомнит о ней: у людей короткая память. К этому времени катализатором будет Андреа, тем более что справедливости ради надо признать - она гораздо луч­ше Афины приспособлена для выполнения этой миссии. Помимо того, что наделена нужными дарованиями, она еще и актриса, то есть знает, как обращаться с пу­бликой.

Слышал я, что она сумела, не привлекая к себе ненуж­ного внимания, значительно расширить масштаб своей деятельности. Рассказывают, что с нею контактиру­ют люди, занимающие ключевые позиции в обществе, и в нужный момент, когда накопится необходимая кри­тическая масса, они покончат с лицемерием преподоб­ных Баков всех мастей.

Именно об этом мечтала Афина - вовсе не о личном успехе (вопреки мнению многих, включая и Андреа), но об исполнении своего предназначения.

Затевая свое исследование, результаты которого изложены в этой рукописи, я полагал, что лишь изучаю жизнь Афины, чтобы понять меру, а верней - безмер­ность ее отваги. Но в процессе сбора материалов выяв­лялась и моя скрытая роль. И тогда я пришел к выводу, что главным побудительным мотивом для этой тяже­лейшей работы было стремление ответить на вопрос,не дававший мне покоя: почему Афина любила меня, если мы с ней - такие разные и так по-разному смотрим на мир?

Помню, как впервые поцеловал ее - это было в баре неподалеку от вокзала Виктория. Она в ту пору рабо­тала в банке, я уже был детективом Скотланд-Ярда. После нескольких свиданий она пригласила меня потан­цевать в доме человека, у которого снимала квартиру. Я отказался - это был не мой стиль.

Вместо того чтобы обидеться или рассердиться, она сказала, что уважает меня за это решение. Пере­читывая сейчас показания ее друзей, я испытываю под­линную гордость, ибо ничьих больше решений Афина не уважала.

Спустя несколько месяцев, перед ее отъездом в Ду­бай, я признался ей в любви. Она сказала, что отвечает мне взаимностью, но что нам с нею придется научить­ся подолгу жить в разлуке. Я буду здесь, она - там, но для настоящей любви расстояния не страшны.

Тогда-то, в первый и единственный раз, я спросил: "Почему ты меня любишь?"

"Не знаю и знать не хочу", - ответила она.

Сейчас, дописывая эти страницы, я думаю, что на­шел ответ в ее разговоре с этим журналистом.

Любовь - есть.



25.02.2006 г. 19:47:00

Закончил просматривать

в День святого Эспедито, 2006 г.



Пауло Коэльо
Ведьма с Портобелло



Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100
Полезные ссылки: Бесплатные электронные книги.
Пауло Коэльо. Ведьма с Портобелло. Скачать книгу бесплатно.
Web Page Maker, create your own web pages.
Hosted by uCoz